pechkin: (Default)
Очень много стало музыки, которая мне настолько дорога, что я даже переслушать ее не могу. Боязно касаться. Или прикосновение настолько глубоко, что болезненно. Свою собственную и "Птицу Си" вот по этой самой причине не слушаю никогда. Я один такой?
pechkin: (Default)
Закончил слушать "Бунт Афродиты" Лоуренса Даррелла. Не могу понять, в чем дело, может быть, перевод, может быть, чтение, но показалось крайне мутной, неуверенной и претенциозной одновременно, затянутой и невразумительной книжкой. Перевод, конечно, может такое сделать. 

"Understand" Теда Чанга тоже не потряс. Может быть, в него надо вчитываться и размышлять, у меня сейчас нет ресурса на это.

А вот "Ocean in the end of the lane" Нила Геймана сегодня пошел хорошо. Все, что про детей и младших дошкольников, у меня идет хорошо. С последующими возрастами я как-то не сжился, а в этом застрял. С одной стороны, в этом секрет молодости, а с другой - неплохо было бы повзрослеть хотя бы до такой степени, чтобы адекватно общаться со страховыми агентами, например.
pechkin: (kent)
Два штриха.

Мать пишет: отнесла в "Оптику" 20 (двадцать) пар очков. Со сломанными оправами, с устаревшими линзами - "Они там все удивлялись, говорили, мы когда учились, уже таких линз не было, это 15-летней давности" - предложила им музей открыть. Он ничего не выбрасывал, почти ничего. Что-то можно было починить. Что-то могло послужить или дать части для починки чего-нибудь другого. Досочки, винтики, гаечки, проводочки, транзисторы и прочая мелкая электроника, и не очень мелкая, целые ящики обломков - все могло пригодиться, никогда не знаешь, чего именно не окажется под рукой, когда понадобится. На Большевиков у него была кладовка, в которой каждый кубический сантиметр был под что-нибудь отведен и занят. Иногда он надписывал отделения коробочек и ящиков, чаще - нет. В миниатюрной нешерской квартирке счет шел уже на кубические миллиметры, должно быть.

Я в этом следовал его примеру до самого недавнего времени. Лишь лет десять назад я научился выбрасывать ненужные вещи, и лишь года два назад осознал, что на некоторые починки у меня никогда не найдется ни времени, ни умения, ни времени это умение приобрести - "да-да, господа, не авось, не когда-нибудь, а просто уже никогда", как сказал гениальный наш земляк из Гило-hей. И что час моего рабочего времени стоит полтораста-двести шекелей, а значит, время отдыха стоит никак не меньше.

Но, как я уже писал, мы, внуки воевавших в последней Мировой - первое поколение в нашей цивилизации - а во всем мире, возможно, второе - для которого голод всегда был не основным жизненным вектором, а, самое большее, интересным опытом. Нам их не понять до конца, не прочувствовать, а им нас.

Штрих второй гораздо более глубоко врезается.

Я отдавал папиной однокласснице родительский старый нетбук - медлительный, крохотный, отчетливая неудача маркетинговых отделов. Чистил его, сбрасывая все личные данные и удаляя. Заглянул в историю поисков Хрома. И увидел, что ночью отец искал "приемы купирования приступа стенокардии". Несколько поисков с промежутками в двадцать минут.

Почему, почему? Почему не к врачу, а в интернет? Уверен, что если бы врача вызвали в три часа ночи, отец сегодня оценил бы, как потрясающе Эрик сыграл Дебюсси, а 17-го пошел бы с нами на фильм-концерт про Луи Армстронга в Синематеку. Ну, вот уверен. Хотя, конечно, в "если бы" смысла нет - лишь себя травить.

На вопрос "почему" я, представляя себя отцом, могу дать несколько ответов, из которых самый весомый будет: не хотел врача дергать. Отрывать от работы. Он там занят работой, настоящими больными, а я его буду дергать и отрывать. Я уж лучше сам справлюсь, а уж если не получится, тогда, конечно.

Самым болезненным для меня от отца было именно это: перенос настоящего куда-то вовне. Настоящие музыканты - это кто угодно, только не я и не мои знакомые. Настоящие писатели и поэты - это те, которые где-то там, в недосягаемости. Как только они попадают в наш мир, они уже становятся знакомыми и от этого не совсем настоящими. Или даже совсем ненастоящими. Реальность и талант, подвиг, какой-то прорыв, просвет высшего человеческого достоинства отчего-то были несовместимы. Здесь, у нас, на нашей кухне - если и подвиг, то скромный, "простой человеческий", "каждодневный"; если талант, то "наш талант", домашний, звезд с неба не хватал, хотя и старался.

Это, кажется, совершенно христианская и даже православная черта - что в падшем мире ничего святого нет и быть не может, только отсветы, самое большее подражания. Но, может быть, как раз и иудейская: время чудес закончилось, пророков больше не будет, пока не придет Мессия; все, что мы можем - это ждать, верить и стараться, но без расчета на результат - он недостижим.

Рассказ о том, как это повлияло на меня, я пока что оставлю профессионалу. Воображайте, воля ваша, я не намерен вам помочь.

Я только сказал жене, что если я ей скажу "что-то с сердцем" (надо будет придумать специальную стоп-фразу), то, пожалуйста, дорогая, тресни меня по балде сковородкой и вези в больницу. И не слушай ничего, что я буду лепетать насчет "я как-нибудь сам", "да, может, обойдется", и главное - "да неудобно". Да удобно! Если бы я был врачом, и ко мне приехал бы человек, а у него ничего серьезного - я бы разве не обрадовался?

Когда я думаю об отце, сердце сжимается - от жалости к нему. Он прожил невероятно деятельную, очень непростую, такую хорошую и такую незаслуженно короткую жизнь. И отдохнуть здесь, с нами - не успел.
pechkin: (Default)
Какая вот странная штука обнаружила себя. Даже две. По-видимому, в молодости - ну, до того, как обзавелся собственным домом - я бул уверен, что с хорошим инструментом это и дурак справится, а настоящий мастер должен мочь с любым. Что настоящая доблесть - это выпрямить кривой гвоздь раздолбанными плоскогубцами, а потом забить его, ловко пользуясь ручкой отвертки. А второе - что в той же молодости я совершенно не понимал, что во время работы телу должно быть удобно. В детстве я был, кажется, даже просто уверен, что физическое мучение это неотъемлемая часть любой работы руками. Только недавно дошел до того, как важно, чтобы ничто не отвлекало от основной задачи, не мешало ее выполнять, не заставляло спешить и халтурить.
pechkin: (Default)
И, чтоб два раза не входить.

Как ни странно, мои отношения с сыном стали значительно проще и прямее, я стал чувствовать себя по отношению к нему гораздо лучше - когда он меня окончательно перерос. Почему? да очень просто. Я занял место своего отца, а он - мое. Я ведь тоже стал его длиннее на эти самые четыре-шесть сантиметров. Мы с Эриком вдруг встроились в модель, что-то тихо щелкнуло, и стал порядок.

Отличие в том, что он умеет подойти ко мне, погладить по спине сочувственно, приобнять и сказать "ничего, папа, все будет хорошо." Я вот не умел, пока мог.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Это удивительно все-таки, насколько с некоторыми вещами я просто созвучен, а с некоторыми, даже не созвучными вроде вовсе - резонирую.

Кинг Кримсон поначалу восхищал смелостью, сложностью и головокружительной четкостью. Я услышал его впервые (Larks' Tongues), уже зная наизусть весь Пинк Флойд - с моей методичностью я записал себе все существовавшие на тот момент альбомы и знал их наизусть. За исключением тех мест, которые попадали за предел стороны кассеты. Я помню их все и сейчас, а если кого-то это удивляет (что вряд ли), то мой добрый знакомец ветеринар из Волгограда Стинг Царицынский помнил наизусть всю свою коллекцию катушек и пластинок, а приезжал он с любимыми бобинами, на которых порядковые номера были трехзначные.

И сначала я учился у этой музыки импровизации. Не буду говорить, что чему-то научился - сомневаюсь. Давно не проверял. Думаю, что научился кое-чему, но не тому, чему учился. Хотя бы просто потому, что меня тогда убеждали (и я соглашался, кажется?) что вся эта музыка - импровизация, что ничего они не репетируют, а только сидят и импровизируют без конца, и все у них получается, потому что они настоящие музыканты, настоящие сумасшедшие и кушают настоящие наркотики, которые по-настоящему меняют их сознание. Поскольку мы тоже настоящие музыканты и настоящие сумасшедшие, а если нет, то можем ими сделаться, то все дело, получалось, в настоящих наркотиках, которых, вот беда, в достижимом пространстве что-то не найти. Ну, и еще инструменты нужны настоящие. Которые сами играют, только их коснись. Такие есть, мы читали, и даже сами чувствовали разницу между гитарой с мебельной фабрики им. Луначарского №2 за 16 рублей и тысячерублевым фендер-стратокастером, который кто-то по доброте нам дал потрогать.

(А первая встреча моя с Энди Цунским состоялась так: я зашел на кухню сквота на Декабристов, а там у газовой плиты горели все четыре конфорки, давая и тепло, и свет, а за столом сидел огромный рыжий человек и играл на гитаре Cirkus. И я поразился тем, что кто-то может это сыграть, а он - что кто-то может это узнать и восхититься; и мы подружились на долгие годы. И он написал мне текст! Он знал текст, потому что ему посчастливилось подержать в руках конверт от винила.)

Потом течение темы изменилось, декорации стали другие, индейское лето 1988-го сменила волшебная зима 1993-го. А Кинг Кримсон остался со мной. Теперь я уже его не просто сильно любил, а даже, можно сказать, питался им. Я читал Гурджиева, слушал текстовым ухом Щербакова, а музыкальным - Beat и Discipline. Вкус мой тянулся к горькому, я так это называл тогда. Кажется, моим наркотиком тогда был даже не алкоголь, а табак. (Не считая одной ночи, когда позвонил Баграт и спросил, что я делаю, а я ответил, что курю пяточку, читаю Мелетинского о волшебной сказке и слушаю The Hangman's Beautiful Daughter; и Баграт в восторге сказал, что я человек с высоким чувством гармонии.) А в другой раз Шамахов принес видео - кажется, вот это https://youtu.be/tvE3dYKHxwU - и я понял (посреди Industry), что эти люди слышат, как звучит Вселенная, космос, и честно, без прикрас, ничего не тая и не адаптируя, передают это звучание. Что на самом деле мир устроен вот так, невидимая нам макро- и микромеханика мира работают вот так, в этих размерах, в этих тембрах, в этих гармониях. А они это слышат, передают - и не лопаются, не взрываются от этого, потому что у них есть хитрая и строгая дисциплина.

Тогда я открыл для себя Фриппа-философа. Сейчас я могу уже испытывать даже какую-то иронию по отношению к его серьезности, но кому-нибудь, может быть, и Арво Пярт забавен, а уж Тарковский-то и подавно; к любому философу, к любому вдохновенному человеку и к любому вдохновению можно отнестись с иронией, вопрос только - надо ли. Дает ли это больше, чем забирает. Не всегда получается этим вопросом задаться, но когда можно, то я задаюсь. Ирония вообще сама по себе ведь не возвышает иронизирующего, ага.

И тогда мне стали открываться откровения уже не о мире, а обо мне в нем. Высказывание о том, что отношения между нотами отражают отношения между музыкантами, объяснило мне, почему такие симпатичные и сильные вещи так натужно или вяло у меня получаются. И почему разваливаются составы. И помогло выстроить тогдашнюю "Птицу Си" - периода записи Oxalis. Выстроить в звуке и выстроить в жизни. В моей жизни, по крайней мере. Высказывание "лучше проявиться с плохой нотой, чем воздержаться от хорошей" - помогло сподвигнуться на серию концертов Р*ождества, увенчавшуюся "Пепельной Средой" в театре "Суббота" - или "Бир Саллен" в "Белом кролике", смотря как считать вершину. "Начинай с возможного и постепенно продвигайся к невозможному" - стало моей жизненной программой - не сразу, на это ушло десятка полтора лет; но я успел. Много еще чего. "Спокойствие - это нужное напряжение. Напряженность - это ненужное напряжение". "Музыка - это архитектура тишины." "У нас есть три права: право работать, право платить за возможность работать, и право расплачиваться за последствия работы."

Потом был снова период любви скорее физической, чем духовной: я говорил тогда, что слушаю такую музыку, чтобы давлением изнутри черепа уравновесить давление на него снаружи. Это был период VROOM и THRAK - период гибели и распада всего, завязанного на том, что осталось за горизонтом, одиночества и сумбура, период учебы, период мучительного взросления в чужом краю. И самое яркое из недлинной истории моих мистических переживаний я испытал, сейчас-сейчас, у меня все в голове записано - на Бегине, подъезжая к развязке с Голомбом (тогда еще не было Холиленда наверху и туннеля внизу), в шесть часов утра, возвращаясь с ночной смены на заводе "Солель" в дом, где спали жена, собака и два тогдашних ребенка, в нашей зеленой "Лягушке", когда заиграло "Happy with what you've got to be happy with". Вдруг весь окружающий мир наполнился смыслом, содержанием, подлинностью; все вдруг стало складно и ясно, добро и ладно, правильно и прекрасно. И из-за Гиловской горы выкатилось на меня огромное, горячее и беспощадное, дарящее жизнь и боль солнце.

А потом, уже вот совсем недавно, сын мой начал слушать эту музыку. И вместе с ним я серьезно прошелся по альбомам, в которых раньше не гулял так вдумчиво и внимательно - Lizard, Islands... Здесь тоже были мгновения высшего счастья, кстати: когда поднимаешься наверх, а из детской ванной сквозь шум душа кто это свистит The Song of the Gulls? да так точненько, так чистенько, с чувством, с дисциплиной даже! Правильно все сделал, Печкин-папа, не зря все.

И вот тут я подхожу уже совсем к тому, для чего все это начал писать, а силы что-то как-то покинули меня. А остался ли еще табачок в кисетце?

Это случилось со мной в Забрже, в прошлую субботу. Услышав саксофон и флейту Мела Коллинза, которые я узнаю по звуку, кажется, как узнаю максовскую скрипку, пять четвертей, немецкой работы, с кем бы он на ней ни играл, в поздних вещах, из двухтысячных, где перебрасываются сложнейшими бомбами три барабанщика, из которых Пэт Мастелотто - самый скромный; и после этого услышав стик Тони Левина поверх барабанных дуэтов Гевина Гаррисона и Мастелотто, всю фантастическую, не укладывающуюся в голове мощь современного Кримсона в таких старых, казалось, заигранных и отлитых в бронзе, чугуне и золоте вещах, как Epitaph или The Pictures of the City - я понял вдруг, как мне нужно жить дальше, как соотносить свое настоящее со своим прошлым, чтобы продолжать двигаться в невозможное будущее. Вот так. Вот так нужно сочетать нежную романтику двадцатилетнего юноши с опытом, умом и мощью сорокалетнего мужчины. Вдруг все совпало, все шестеренки соединились, что-то внутри вздрогнуло, и стрелки пошли рвать паутину.

Когда я раздобуду аудио с этого турне, я обязательно снова вернусь к этому тексту и раскрою его подробнее. Сейчас я вправду ужасно устал, неделя по возвращении выдалась исключительно "немного сумасшедшая" на работе. Но при этом я спокоен и полон радости. Я слышал великое. Выходя из зала, я сказал Эрику: ты еще молод и, может быть, услышишь что-то лучше этого; а насчет меня - я не думаю. Но мы прикоснулись сейчас к огромному, огромному чуду.

В очереди за мерчом что-то такое я Эрику сказал, что мы не для того проделали четыре тыщи километров, чтобы что-то там; и стоявший впереди человек спросил: "Ile tysiaci, przepraszam?" - "Cztery", - ответил я, и он присвистнул и сказал, что его личный рекорд - полторы тыщи, в Париж он на них ездил. Вот чем хороша Европа - слитное пространство, сел и поехал.

Фрипп постарел, стал ниже ростом, чуть поубавилось в нем поразительного величия - но, может быть, это я вырос, а еще насмотрелся его всякого разного на видео, и реальная картинка портит прекрасный образ в воображении. Кто величав и полон пластики и вдохновения у них на сцене - так это Тони Левин. Мел Коллинз тоже совсем не молод, но молод душой, звук у него удивительно молодой, чуть ли не хиповский, прямо вот как тогда - тогда, когда меня еще не было. Пэт Мастелотто - достойный фундамент этого здания. Он спокоен, весел, предупредителен и великолепен. Якко Якщик (может быть, сам он произносит Jakko Jakczyk по-другому - не знаю, не слышал) - вот именно что, как кто-то в интернетах написал, ridiculously good. Он поет в той же манере, что пели вокалисты первых, до-Бельюевских альбомов, но лучше, мощнее. Грудь у него шире в разы, диафрагма тверже. А еще ведь и гитарирует - не блистательно, но безукоризненно вполне, и не без божьей искры. Второго барабанщика, нового - Джереми Стэйси - я не разобрал. Нужно еще слушать и смотреть. Он трудно вербализуется. А Гевин Гаррисон в конце выдал такое соло, что буквально захватило дух - да разве может человеческое существо, из мяса, хрящей и всяких неаппетитных жидкостей, создавать такую конструкцию мыслей, эмоций и математики! От остальных хотя бы я знал, чего ждать, а это было совершеннейшей неожиданностью и размазало по креслу, как самолет бабочку.

Так вот оно что, думал я уже совсем ночью. Так вот оно, значит, как... Вот такая, значит, флейта на вот таких вот барабанах...
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Я вдруг понял, что для полного счастья мне очень важно сознание того, что счастье не кончится, пока я сам не захочу. Что оно не нормированное. Если оно нормированное, то это не счастье, а кусочек счастья. Который надо ловить, хватать, пока не кончится оно, запасать его на черный день, консервировать как-то - а оно ведь портится, долго не лежит, приходится выбрасывать в конце концов. И снова - с оглядкой, с мыслью наперед о том, что вот-вот кончится, вот-вот улизнет, пропадет, как не было, хавать его, растягивая, катая на языке, чтобы запомнить получше.

Я знаю, что есть люди, которые к счастью относятся по-другому. Которые способны воспринимать его, когда оно есть, бесконечным, и вообще не думать о том, что оно кончится, не верить в это. Может быть, я и сам таким становлюсь постепенно. Но пока что мне еще очень важна фактическая бесконечность счастья.

Думал я, лежа в волнах под звездами и облаками, что вода такая теплая, что я не замерзну в ней никогда. Наконец-то. Таймер выключен. Я могу купаться до утра. Гораздо дольше, чем захочу.
У меня отложено непрочитанных книг, в том числе и интересных, на больше времени, чем я планирую прожить. Запасов всякой разнообразной пищи для ума и для души у меня больше, чем можно успеть протратить.

И поэтому, кажется, начало отпускать вот это завещанное десятками поколений предков, про черный день, про оглядку, про карпе дием и мементо.

А я по неопытности принял это за гормональную перестройку.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Люди добрые, сами мы не местные, извините, что к вам с трансцедентальной просьбой обращаемся. Не подскажете ли случайно, что можно почитать легких учебных текстов на новогреческом? Начал учить язык, как обычно, готовясь к поездке, и неожиданно втянулся.

Самое удивительное тут вот что. Когда я был такой, как Мируся, а может, и помоложе, у нас в доме была пластинка песен Микиса Теодоракиса, про которого тогда не знали мы еще, что он лютый антисемит и вообще сомнительная личность. И была на одной катушке - как сейчас помню, зеленого пластика - запись ансамбля "Прометей", видимо, сделанная в рамках удивительной радиопрограммы "Ваш магнитофон". (Кто будет утверждать, что гибридное право придумал Путин, пусть вспомнит эту радиопередачу, по которой безо всяких обиняков транслировалась по ночам хорошая западная музыка в хорошем качестве, и не скрывалось, что цель этой программы в том, чтобы любой обладатель хорошего радиоприемника мог записать эту музыку на свой магнитофон и тиражировать, сколько влезет. Конечно, количество копий было немножко ограничено, "Эрика" брала четыре копии, а "Орбита" немногим больше, но. Окей, можно считать, что таков был наш социалистический удар по вражеской индустрии шоу-бизнеса. Можно даже порассуждать о том, кто кого в итоге победил, но это уже без меня, мне еще много надо сегодня написать.) Может быть, это была вот эта группа. Может быть, нет.

Так вот, слова, которые я запомнил тогда, вот сейчас вдруг стали понятны. Бессмысленные наборы звуков, запомненные в детстве, вдруг разбились на слова, которые обрели смысл. Оказывается, он там поет "о илиос псила", и это значит "солнце встает"! Там голос повторяет "Йати" - а это значит "Почему? За что?". "Парафира", оказывается, значит "окно"! Точно так же вдруг начали обретать смысл звуки в  песнях Далараса, Элевтерии Арванитаки, Фуата Саки (у него много где поют по-гречески, дублируют турецкий, лазский или грузинский текст, потому что он турецкий интернационалист).

Вот это ощущение легкого священного ужаса, когда ты смотришь на абсолютно непонятный тебе текст на чужом языке, чужими буквами и вдруг неизвестным тебе образом начинаешь понимать, про что он и что он вообще. Это происходит немножко даже помимо сознания, когда уже наработан хоть какой-то автоматизм, обычно где-то на середине учебника, где как раз сложный момент, потому что поток нового и простого сникает, начинается не совсем новое и сложное - склонения, спряжения, время такое, время сякое - можно потерять интерес и остаться навсегда недоучкой, застрять в языке на уровне базара и твоя-моя-понимай-нету. В нынешнем поголовно англоговорящем мире это не такая большая беда, и бонусы за уважение местного языка ты все равно получишь, вывеску поймешь и объявление на вокзале расшифруешь, но это не называется знать язык.

Вот тут как раз и нужны тексты, чтобы на слух, на память впитать правильные формы (откуда и берется грамотность, я ведь не только на русском не делаю ошибок, а и на английском и на иврите тоже, потому что зрительно и умозрительно помню, как это все выглядит), и чтобы в них был некоторый смысл, действие, чтобы было интересно и художественному уму, не только аналитическому.

В общем, ищу какие-нибудь легкие тексты на новогреческом, можно учебные. Кто сам пробовал, и кому помогло, конечно, потому что на гугле меня не банили.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Последние две недели у Нетуси появилось следующее:

  • В "мультике про деток" (серия "Я все могу") узнает игрушки, которые и у нее есть: КАК У НЕТУСИ!

  • Продолжает говорить всем, кто в аффекте: УПАКОСЯ! Случайно стукнула маму в глаз игрушкой: гладит по носу и повторяет УПАКОСЯ. Или: ПАКОНЯ.

  • Сегодня: на площадке, увидев младенчика: ПОХОЗЯ НА АДЕЛЮ. "Похожая на"!

  • А вот утром сегодня спускается со второго этажа и зовет ПАМАГИТЕ ПАÐАЛУСТА!

Совсем недавно, считанные дни: мы поняли, что Нета усвоила последовательность событий. Течение времени и временную канву. Теперь ей можно сказать "сначала помоем ручки, а потом будем смотреть мультик" или "мы сначала соберем игрушки, а потом пойдем гулять": она соглашается, говоря свое короткое и мягкое, но очень весомое "да!", потому что теперь понимает, что за этим будет то. Раньше, еще неделю-другую назад, она этого не понимала и устраивала крик, если желаемое "то" не наступало сразу.

Следующим шагом, насколько я понимаю, будет осознание причинно-следственной связи, но этого, может быть, придется ждать долго. Я знаю некоторых очень выросших детей, у которых с этим не все просто. И, опять же, если сравнивать филогенез с онтогенезом, то в истории человечества бывали периоды, когда причинно-следственная связь наличествовала в сознании больше, а бывали периоды, когда она впадала в немилость; мы сейчас в начале одного такого периода.

Еще мы вдруг стали волноваться, что такое развитие когнитивных функций искажает гармоничный рост ребенка - не за счет ли эмоционального развития оно идет? Или чего-нибудь другого? Не физического явно - ребенок прекрасно лазает, тренирует мелкую моторику, бегает, стуча своими босыми пяточками в пол и потряхивая хвостиками, прыгает на трамполине и катается на трехколесном сидякате. А вот не эмоционального ли? Надо побольше рассказывать ей историй с простыми и понятными ситуациями, где кому-то стало плохо, обидно, грустно, а кто-то ему помог, утешил его, развеселил, пожалел. Не эпичного чего-нибудь, а вот русские сказки прекрасно подходят, те, которые более детские. Мультфильмы плохо годятся, потому что их делали взрослые, и мы их выбираем тоже взрослыми глазами - за исключением тех, которые я помню с детства, и не смог себе разъяснить до конца секрет их памятности.

Титаны и краеугольные камни нашей культуры - Агния Барто, Корней Чуковский и Владимир Сутеев - тут не пойдут. Для того, чтобы понять, почему, нужно уже слишком многое преодолеть в себе, или глядеть достаточно со стороны, как моя сестра, например, которая искренне ужасается этим текстам, считая их хоррором почище Ветхого Завета. Она говорит, что боялась их в детстве (чего я, впрочем, не помню), и что ей было бесконечно и безысходно жалко этих забытых на скамейке заек, этих мишек, которых жалеют, потому что он хороший, но не могут защитить от кого-то, кто оторвет лапу и сбросит со шкафа; резиновую Зину, которая упала в грязь и сама же в этом оказалась виновата, и за это ее теперь могут вернуть в магазин - всего этого чудовищного комплекса по воспитанию виктимности и выученной беспомощности. Чуковский почти весь хтоничен, он вещает нам из нашего подсознания, оттуда он черпает страхи, которыми пугает, и надежды, которыми утешает; но этой уже хтоничностью он и нагоняет жуть; цитировать не буду, это, кажется, уже общее место. Об эмоциональном воспитании у Сутеева тоже промолчу: после него уже идут Гайдар и "Васек Трубачев и его товарищи", а им в затылок тяжко дышат "Рассказы о Ленине" Бонч-Бруевича. (Нет, Гайдар идет перед ним, я извиняюсь.) Какие еще тексты у Плюши на слуху? Юнна Мориц... Я затрудняюсь сформулировать, чему ее стихи могут научить двухлетнего ребенка. Из такого ребенка может вырасти Илюша Верховский, это, пожалуй, я уверен. Но - в эмоциональном плане?.. То, что сумасшедшинка у Юнны Мориц довольно давно перестала быть веселой искоркой и живительной приправой, теперь, задним числом, видно, особенно в сборниках с редкими, не проходившими ранее отбор стихами. (У Успенского обнаружились совершенно дикие вещи, я думаю, он счастлив был бы, если бы сжег в свое время эти черновики. Задумайтесь, таланты, хотите ли вы, чтобы вот все-все-все, вами наработанное, увидело свет? Если нет - жгите нещадно, потому что жадные ручонки правопреемников дотянутся до всего; они все издадут!)

Так что - русские сказки, вот что. Андерсен, черт меня побери, хотя, конечно, не в два года, и даже не в четыре. Сам-то я читал где-то около шести, но я - особстатья. Я читал себе сам все, до чего мог дотянуться, а до чего не мог - подставлял стул. А методичности во мне уже тогда было, как сейчас, только сейчас я ею зарабатываю, а тогда только доводил окружающих до белого каления. К 13 годам все четыре родительских книжных шкафа (и, разумеется, оба моих, детских) были мною прочитаны, за исключением каких-то совсем уж специальных книг по цветоводству и электронике. И то - я честно пробовал. Мои дети к этому возрасту только начинают читать что-то самостоятельно. Поколение это, воспитание, социальная стратификация языков в двуязычной среде - не знаю. У меня есть четыре попытки, и пока что так: Анька читала по-русски сама, более или менее из-под палки, до 12 лет, после чего прекратила лет на десять читать что бы то ни было; с Эриком мы прочли довольно много, где-то с 11 он начал самостоятельно читать на иврите, в том числе и довольно серьезную литературу, а по-русски с явным трудом читает только короткие вещи, типа комиксов или "Квантика"; судя по всему, он по-русски читает так же, как я на иврите - с трудом, который лишает это дело удовольствия. Мира как раз сейчас начинает самостоятельно читать на иврите - комиксы про Астерикса и Обеликса, которые Эрик в приливе доброты и щедрости ей подарил (у Эрика очень остро заточена тема собственности); на русском, по моему мнению, она читает лучше всех, но только со мной - сама она русскую книжку с полки не возьмет. Лингвистические способности у Эрика и Миры присутствуют, мне кажется, одинаково: Эрик неизвестно откуда вдруг поднял английский почти до школьной крышки, в арабском я давно уже потерял возможность проверять его знания, разве что читаем мы примерно с одной скоростью, а оценки у него там очень хорошие; а с Мирой вот прямо сейчас мы в машине слушаем учебник греческого, так она очень четко повторяет фразы, улавливая членение на слова, очень хорошо запоминает конструкции и лексику, и, при должном участии, выучит, мне кажется, с легкостью любой язык - хотя и совсем не так, как это делаю я, не с помощью анализа, а каким-то другим, мне не открытым путем.

Ой, ребятки, час ночи уже, а о чем это я, о чем это я, о чем эта песня моя?

Я хотел бы еще раз заметить, что я, может быть, никогда не был так долго и много счастлив, как этим летом. Может быть, это биполярное расстройство сейчас занесло на жаркий южный полюс (Жюлю Верну принес какой-то почитатель стихотворение, которое начиналось словами "От студеного северного полюса до жаркого полюса южного", см. об этом у Ж.Блона в "Великом часе океанов", океан, кажется, Индийский); но может быть, это правда, скорее всего, это правда.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Когда некоторые хорошие знакомые в высшей степени интеллигентно, надо отдать должное, напомнили мне, что во всех моих жизненных коллизиях в возрасте от трех до примерно пятнадцати лет виноват исключительно я сам, а не те, кто совершал разнообразные виды насилия надо мной (не сексуального, должен разочаровать всех, кто уже настроился на клубничку) - что это я должен был научиться выстраивать отношения, держать себя, ставить границы, входить в положение, понять и простить и т.д., и т.п.; что это я, трехлетний умненький мальчик, дрожащий от желания поделиться своим счастьем, пониманием и любовью со всем миром, я виноват во всем, а больше никто не виноват - что ж, это было очень познавательно, спасибо вам за это. Я даже постараюсь из благодарности за науку помолиться за спасение вашей души, но не обещаю, что у меня получится. Слишком много чувства вины, оно мешает молитве. Но я постараюсь.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Во-первых, Плюша на магнитиках на холодильнике показала на бабушку Таню и сказала "БАБИЯ", а потом на бабушку Ксению и сказала "БАБИСЯ". Во-первых, узнала, вспомнила, хоть и не часто видит; во-вторых, назвала, уложила в сознании.

Во-вторых вот сегодня прибежала с улицы в слезах: "МИЯСЯ КАЗАЛА АЯЯЙ". Непрямая речь, тоже немаленькое достижение.

А может быть, это для нас так быстро летят месяцы, что мы не успеваем столько почувствовать и понять за это время.

Ну, правда, за последние пять месяцев я научился играть две вещи Баха и разобрал третью наполовину всего за неделю. По полчаса в день, вот и весь секрет.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Не перестаю, в том числе, анализировать, откуда происходят мои программистские ошибки.
Одна из весьма распространенных причин - перенос ответственности на слишком низкий уровень. Сериализатор не должен думать о логике того, что сериализует, должен уметь только записывать то, что ему дадено, а рассуждать о его устройстве не должен. А у меня вот сплошь и рядом мелкие исполнители должны вникать в вещи, вовсе им по чину не обязательные.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Слова "А если что-то нужно объяснять, то ничего не нужно объяснять, но если все же стоит объяснить, то ничего не стоит объяснить" принадлежат не Киму, а Щербакову. Даже не знаю, кому из них моя ошибка делает комплимент. Но это многое меняет в моих построениях на тему тайного культурного кода и предожиданий в той среде, откуда я родом. Прямо скажем, переписывать придется все, что собирался написать на эту тему (а кажется, и написал уже, проверять некогда).

Нет, наверно, все-таки не написал, а то бы помнил, как меня поправляли. Значит, только говорил. Вот интересно - либо напишешь, либо выскажешь, не важно: главное, сформулировать, придать мыслям форму, хотя бы примерную, что-то вроде мифа - в общих чертах построено вот так, в деталях Гомер опишет, - и выгрузить из головы раньше, чем забудется и заметется в угол.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Были в Гринвич-Виллидже. Каким он был тогда, представить себе трудно. Все меняется. Это даже у нас видно, по Хайфе и Иерусалиму видел даже сам: был район приличный, аристократичный, жизнь немного изменилась, народ побогаче выехал куда-то, въехал народ попроще, потом опростился уж вовсе, цены упали до полу, начали заселяться студенты и вольные художники, некоторые из них стали знаменитыми, о районе пошла слава, стали въезжать и селиться ценители с деньгами, цены выросли, художники пропали... такая карусель, длинная. На Вашингтонской площади (на самом деле она, должно быть, площадь Вашингтона) стоит сильный запах шмали - не нашенской, басовый такой запах, густой и сытный. Играет барабанщик - белый, а негры перед ним куражатся за деньги. Немолодой веселый негр пускает гигантские пузыри - наши дети набросились на него, от мала до велика. Плюшенька старательно опускала палочки в ведро с раствором, но пузыри как-то не получались ни у нее, ни у меня. У Эрика получались огроменные. Негр и Эрика, и Мируху засовывал в пузырь, я снимал видео: он сам потом подходил посмотреть, очень заботился, как вышло. Под аркой стоял рояль, на нем какой-то гражданин играл бойко, но не очень аккуратно вариации на Гершвина.

А потом Саша отвел нас в "Olive Tree", такую столовую неподалеку, где мне открылся секрет поэзии битников. Тем, кто там бывал, секрет этот, наверно, уже известен. Даже два секрета. Один - это пламенный, неукротимый, по-еврейски жгучий, по-славянски протяжный и неодолимый, по-американски бесшабашный и благостный одновременно, борщ. Другой - это ледяной, коварный, по-англосаксонски обманчивый, по-кельтски мечтательный коктейль "Long Island Iced Tea", после которого Саша так до сих пор и не может найти место, в котором ему его давали. Мы от него внезапно сели на метро не в ту сторону, чего со мной не случалось, наверно, со студенческих времен, а поезд оказался экспресс, и выскочили мы лишь на 125-й улице.

В поезде, видя, что я нервничаю, пожилой мексиканец заметил мне, что дети у меня очень красивые, глаза у них умные, и ведут себя хорошо.

Попадать домой раньше 11 не получается никак. Дети просто героически выносят все тяготы путешествия, а родители, как водится, отгоняют угрызения совести недорогим алкоголем и буйным сексом.

Я некоторое время искал свой образ в этом городе, и в какой-то момент нашел образ многодетного и многочемоданного эмигранта, свежевысадившегося и еще не до конца приземлившегося. В этом образе только фотоаппарат немного лишний, но и сам этот образ тоже, чувствую, эфемерен. В Тель-Авиве перейти из второй части "мы построили эту страну, а вы на все готовенькое понаехали" в первую занимает что-то около трех-пяти лет (и есть специальный глагол от слова "ватИк", который каждый образует в меру своей языковой испорченности). Здесь, мне кажется, срок этот сокращается до считанных месяцев.

Вера говорит, что здесь у нее впервые пропало опасение, что ее где-то не поймут. По-видимому, пришли мы к выводу, здесь в общении люди задействуют какие-то сигнальные системы, которые развиты у нее. В Канаде у нее такого ощущения не было. У меня всю жизнь больше тревоги вызывает ощущение, что я чего-то не пойму и вызову на себя какие-нибудь таинственные неприятности. В Нью-Йорке я отчетливо чувствую, что ощущение это существует только во мне, что окружающему миру довольно-таки все равно, пойму я его правильно с первого раза или нет. И довольно все равно ему, правильные культурные коды я излучаю или не совсем; излишне я вежлив или нет... как-то вообще ему довольно все равно, как я выгляжу в его глазах, пока я не совершаю чего-либо противоправного и антиобщественного. Мне прощается здесь любая мелкая странность. Хочешь - будь an Englishman in New York, хочешь, притворяйся негром преклонных годов, хочешь - непреклонных, хочешь - выгляди скромным, хочешь - вызывающим; хочешь - привлекай, хочешь - отталкивай; свободу быть собой этот город за тобой признает. Это очень, надо сказать, терапевтическое, успокаивающее ощущение. За ним хочется приезжать. Кажется, что что-то очень важное может во мне измениться от этого. Вот сегодня, заказывая детям пиццу, вдруг взял да и перестал нервничать от того, что про меня думает продавец, пока я никак не могу решиться, чего заказать и как построить, чтобы и мне вкусно было, и детям понравилось. Вот как-то пропало это беспокойство. Да ничего он не думает. Отдыхает он, пока летит. Максимум, может быть, думает, пора уже помогать мне или нет. Какое-то ощущение взрослости - уже не первый раз, кстати, первый раз как-то смутно отловилось в метро или тоже в какой-то лавочке: что я могу выглядеть неуверенным, нервничающим, могу делать резкие, скованные движения, выдающие неуверенность - и ничего мне за это не будет. Могу излишне извиняться - и ничего такого. Могу с неграми-соседями разговаривать на книжном английском, который переводил - и ничего мне за это не будет плохого. Терапия какая-то. Можно быть собой, по-взрослому.

Надо приехать сюда пожить на месяцок.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Вот я чего подумал еще: дом, в котором давно не было маленьких детей - в таком доме тряпка половая не под рукой, а надо ее искать и приносить. А дом, в котором редковато бывают гости - в таком доме нет защелок на дверях в туалет. Это безоценочное суждение, это наблюдение просто. У нас случай вообще странный: замки есть везде, но ключи от них все куда-то подевались - чтобы дети не запирались, а то вдруг не отопрутся. У жены есть такая фобия не то детская травма. Кстати, один раз так и случилось: Анька ехала на поезде из Иерусалима в Тель-Авив, и на перегоне до Бейт-Шемеша ушла в туалет, а дверь возьми да и не выпусти ее обратно. По счастью, телефон был при ней, так она позвонила домой, мы ей посоветовали зайти на сайт железной дороги, там есть справочная - в общем, остановили поезд, пришел машинист и открыл своим ключом снаружи. Так что, предосторожности излишними не бывают.

А тряпки у нас валяются везде, в самых неожиданных местах. Потому что никогда не знаешь.
pechkin: (псина)
Размышляю о чёрных дырах во время очередного подъёма асоциальности.

Мы, конечно, воспитаны в советском, а точнее, пост-романтическом ключе примата духа над плотью, сознания над бытием и воли над материей. Кто не может, научены мы, тот на самом деле просто недостаточно хочет, и нужно его просто заставить, чтобы смог. Всего лучше, чтобы он сам себя заставил - это значительно дешевле.

Но представьте себе, что мир устроен по-другому, не по этому принципу. Представьте себе, что для горения необходимо какое-то топливо, а не только желание весь мир обогреть. Ну, тоже ведь логически непротиворечивая картина, по меньшей мере. (Кстати, в старину, до романтиков, говорили "светя другим, сгораю сам", не стеснялись.)

И воту нас есть человек-звезда, человек-солнце, который светит и греет, излучает, отчаянно сжигая своё топливо. Что произойдёт с ним, когда топлива этого станет мало? Белый карлик и чёрная дыра, у которой все, что происходит внутри её горизонта событий, не станет никогда известно вовне.

Как если бы Ницше, описанный Стефаном Цвейгом, совсем ослеп и утратил способность писать свои лютые тексты, которые хоть через десятки лет кто-нибудь бы да прочитал. А вот он не написал бы. Не смог бы написать. Была бы такая черная дыра, наполненная истовым творческим страданием неимоверного накала, но никакого выхода наружу. Только тепловое излучение, вычисленное Хокингом.

Подумаю ещё эту мысль, повторю матчасть, какие есть варианты развития звезды.

Дальше текст, наговоренный в машине:

еще несколько слов о том откуда взялся этот принцип откуда пошел на пост романтический принцип аниматор в городе надым материя думается что пошел на инфантилизма творческого человека, социально активного но при этом социальное инфантильного который считает что все люди должны быть такими как он такими же творческими социально активными такой немножко детский фашизм что все должны быть такими как я чтобы мне с ними было легко

конечно возможно смотреть на это так что это я просто ищу оправдание собственной лени можно надо так смотреть в этой системе координат которой представляется мне равноценный всем прочим системам координат ну что ты во мне протестует против этого кричит что нет я не ленивый человек я может быть просто устал а может быть у меня кончилось топливо

Дальше снова письменно:

Стоит совсем немного задуматься, и станет понятно, что для благополучия человеческого общества в нем должно быть разнообразие, люди должны быть разными, одни спать по утрам, другие по вечерам, одни любить сидячую работу, другие бегучую, одни мясную пищу, другие растительную, все восемь воннегутовских полов необходимы. (Анюха тут спросила, почему нельзя, чтобы все хорошие, добрые и талантливые люди объединились в коммуну, где у них все будет общее, и никому не надо будет работать, если он не хочет.) Но вот пост-романтику что-то мешает об этом задуматься, что-то блокирует эту мысль. Что-то заставляет его

Так вот кому же это нужно - провозгласить вот этот примат воли над материей, абсолютную необходимость творчества в понятных народу формах, презрительность к "мещанину", тихо радующемуся жизни в своем домике и садике в окружении деток? Кто придумал, что плохо быть довольным собой, что должен быть вечный бой, что счастье безнравственно, если оно обретено не в борьбе, и что каждый должен быть Рахметовым? Какие оголтелые студиозусы-леворуционеры вбили это в голову, например, мне? И зачем им это нужно было?

А потом, когда понятно, зачем они это внедрили во всех - ну, чтобы заиграть свою социальную дезадаптацию, не смогли или не захотели себя приспособить к обществу, так зато смогли общество приспособить к себе - встаёт вопрос, как они смогли это сделать, зачем общество купило у них этот идеал?
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Со многими очень важными для меня теперь вещами я впервые познакомился потому, что это было оригинально. Непопулярно. Не общее место. Из чего-то сродни протесту. Вы будете смеяться, но так для меня открылись точные науки и инженерия программ, которая стала моей профессией. Сначала было оригинально, потом стало интересно и сделалось частью жизни.

Я стал слушать классическую музыку, потому что на "Коль hаМузика" почти нет рекламы и совсем нет политики. И, главное, нет того, чего я совсем не переношу - когда ведущий спрашивает "итак, что вы почувствовали, когда вам сообщили, что ваш сын погиб?" Там только музыка. И я слушаю эту станцию в машине в последнее время практически всегда. Это как бы круто. Это как бы выделяет. А потом это стало привычкой, и теперь это - ради содержания, а то, как это выглядит, меня уже не волнует.

Ну, и, конечно, у отца была одна кассета, черный Denon, на которой были, среди прочего, "Чакона" в исполнении Гойи и "Erbarme dich, mein Gott".

И каждую Пасху я в последние годы прослушивал "Kanon Pokajanen" Пярта или "Страсти по Матфею". Тоже из чего-то сродни протесту, а потом уже - ради содержания. Многие стороны человеческой культуры открываются мне именно через музыку; так с христианством. Катехизис я не сдавал, в символе веры есть пункты, вызывающие у меня равнодушие или несогласие. Но музыку я чувствую, понимаю.

Но в этом году я прослушал "Страсти" в пяти, кажется, различных исполнениях и научился их различать. Я держу в голове почти все арии, еще немного, и буду держать совсем все, по порядку. Мы с Мирухой просмотрели фильм о французском дирижере, который поставил "Страсти" с берлинской Академией старинной музыки; в певцах были два немца, два финна, француженка, немка и кореянка. Я следил за текстом, практически понимая весь тамошний немецкий, чему немало был удивлен сам. Я осознал и оценил драматургию - вот этот разрыв между "Lass ihn kreuzigen", когда Пилат спрашивает "Was hat er denn Uebels getan?", а в ответ ему звучит "Aus Liebe will mein Heiland sterben, von einer Suende weiss er nichts", а потом это окно закрывается, и снова хор кричит "Lass ihn kreuzigen" - совершенно современный, кинематографический прием. В общем, как тридцать лет назад с Пинк Флойдом.

Так с языками, с историей языкознания, с историями языков, с историей вообще. Сначала это было очень оригинально, а теперь это дает мне пищу для души. Или с Лондоном XVIII века. Или с историей точных наук. Теперь я переживаю то, что Аристотель отвечал на вопрос, почему камень падает, а Галилей сказал, что это не релевантно, а мы попробуем понять, как он это делает - и ведь вывел человечество к какому-то новому пониманию, перераспределив - в чем и заключалась его революция - главное и второстепенное в голове. Что мы, люди нового времени, приобрели и что потеряли с этой революцией. Теперь я узнал, о чем Декарт сказал "Мыслю, следовательно существую", и мне это важно; мне важно, например, вот сейчас узнать, правильно ли я понимаю, что ортодоксальный буддизм, шуньявада, отрицает этот довод Декарта, потому что утверждает, что и того, который мыслит, который видит сон о реальности, которой нет - самого его тоже нет, а есть лишь волны в эфире, возмущения пустоты? Я скачал себе "Гармоники мира" Кеплера - умнам не на латыни, а в английском переводе, надеюсь осилить хоть что-нибудь. (Тут мы подходим к теме отдельного поста, который я тоже, может быть, сегодня напишу.)

Но начиналось все лишь с оригинальности. Даже оригинальничания, должно быть. Из необходимости быть не таким, как все. А вон куда пришло.

"Возможно, в этой истории была какая-то мораль, но она ускользнула от летописца."
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Гуляя с сыном и Плюшей в коляске, сформулировали:

Если в твоей жизни раз за разом повторяется одно и то же, если ты попал в замкнутый круг, то выход из него надо искать там, куда тебе наиболее неприятно смотреть. Там, где клубится темное, мутное, непонятное, то, от чего бежит рассудок, то, от чего наиболее охотно отвлекается твое внимание. Вот там, скорее всего, и выход. Потому что если бы он был где-то в другом месте, ты бы его уже давно нашел, еще в первые разы.

Конечно, это трудно. Но, в конечном счете, не труднее, чем все время бегать по кругу, теряя годы и возможности.

Всегда ли это возможно? Нет, не всегда. Но всегда стоит пытаться.

(Почему не всегда? Потому что не все человек может сделать сам собой. Например вот ребенка - не может. Да ладно ребенка - какой-нибудь бином Ньютона без самого Ньютона практически вот никто. А почему всегда стоит пытаться? Тут точно не знаю, но по ощущениям просто как-то уж очень грустно не пытаться. Прямо хула на Святого Духа какая-то иначе.)

Слово "неудобно" для меня очень часто отмечает такие темные и мутные области. Как только прозвучит в мысленной речи "неудобно" - начинает попахивать серой. Вот тут надо включать весь наличный свет и долбить, долбить кайлом что было сил. Потому что где-то тут выход. На волю, в пампасы, на свежий ветер настоящей жизни.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Музыка как-то застопорилась на стадии осознания и сценария, Пратчетт, хоть и приносит прорву удовольствия (такой вот бессовестный мы, переводчики, народ), но забирает массу времени, а на остальные дела и проекты не возникает аппетита. Поэтому я ложусь спать рано и сплю часов по семь, а то и восемь.

Начали наблюдаться презабавные явления. Днем иногда стало казаться, что весь этот экзистенциальный ужас, вся эта антироза антимира, которая меня привычно окружает своими слоями - не вполне реальна, недостаточно плотна как-то. Будто что-то брезжит сквозь нее, что-то спокойное, уверенное, веселое и неодолимое. Будто не так уж и страшно жить, не так уж и плохо. Бреду от машины к проходной, от кубика к лаборатории, рулю по горам домой, а нет-нет вдруг подниму голову и подумаю: да ведь не плохо же ничего, чего это я себя жалею-то?

Забавно то, что при лишении сна, говорят, как раз в точности наоборот все бывает: кажется, Пелевин это описывал где-то - как сквозь реальность проглядывают какие-то мрачные и огромные механизмы, которые на самом деле всем управляют. А потом снова скрываются, и травка зенеле.

Эксперимент продолжаю, через пять минут отбой.

Мне кажется, что так можно разомкнуть эту цепь с подпиткой, которая вот через это - через жалость к себе, через хроническое отрицательное ощущение от мира и от жизни, которое на самом деле усталость - и заставляет сидеть до двух часов ночи за машиной, делая что-то для себя. Попробуем, посмотрим.

July 2017

S M T W T F S
      1
23456 78
9 101112131415
16 171819 202122
23 24 2526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 12:35 pm
Powered by Dreamwidth Studios