pechkin: (Default)
Как много в контексте современного Израиля может сказать о человеке выбор формы двери - прямоугольная или с полукруглым сводом! Или окна. Но окна как-то менее судьбоносны, чем двери.

Ведь этот выбор сродни тому, который делали недавние предки этих людей, поднимаясь в Страну и меняя имя. Когда Грин мог сделаться Гурионом, а какой-нибудь Жорик становился Гиора; во времена подъема этого победившего толкинизма. Он не пропал и сейчас, но стало понятно, что нет "таких" и "никаких", а есть "никакие", "такие", "такие, но другие", "не такие", "в этом такие, а в том этакие" - появился спектр. Как вот на Луне есть только ночь и сразу - опа! - день, а на Земле - заря, утренняя или вечерняя.

При взгляде на дом и двор вообще можно много узнать о системе ценностей хозяина. У этого здоровенный кусок земли покрыт искусственной травой - футбольная площадка, он с детства такую хотел. У другого большой балкон, и на нем стоит барбекьюшница - да такая, что, должно быть, паровозы на нее оборачиваются. У третьего бассейн, а у четвертого розы и земляника на гидропонике - днем и ночью что-то урчит и булькает. А у пятого флюгер на крыше, а у шестого телескоп из окна торчит. Кто о чем плачет, тот на том и скачет.

А что можно решить, посмотрев на наш дом? Мне кажется, что он - как та резиденция епископа в Англии, под которой оказалась норманская церковь, а под ней римский храм, а под ним - burned mound, а еще под ним - causewayed enclosure верхнего неолита.

Под нашим домом скрывается в толще бытия огромный детский сад. Он прорастает то тем, то другим, в нашу жизнь. Или он располагается где-то над ним, а к нам все оттуда валится через коэновские трещины во всем, поры очевидности. А дальше вглубь - о, там залегают социальные конструкты и архетипы все более и более таинственные и мощные, мало понятные нам, но нами реализующиеся.

Вот почему он у нас такой - наш дом и сад.



Возле мусорного бака лежит раскрытый небольшой чемодан, полный до краев сухими листьями плюща. Что это? "Не пригодился"?



Четыре гопника с мопедом на скамейке. Один прочувствованно и сбивчиво пересказывает какую-то очень для него важную историю любви. Историю довольно жесткую - такую, в стиле Тома Вейца. Его взволнованные слова я со своей скамейки шагах в пятидесяти ниже по улице разбираю неважно - только начала фраз и отдельные патетические восклицания.

Слышу, в частности, что затронут дискурс легитимности однополой любви, но в каком аспекте - не могу сказать.

- Да она была лучшей подружкой всему интернату... И я такой вхожу в комнату, прижимаю ее к шкафу... ногой вот сюда... след остался вот такой на грудине... недели три она отходила, пока все нормально стало... По-моему, я правильно сделал, что так между ними разделил... - (Эх, жалко я не расслышал, ביניהם или ביניהן.)

Гораздо лучше мне слышно другого собеседника, который более басовит, весел и время от времени на всю лощину между двух холмов вставляет сочные и увесистые комментарии:

- Ты же хочешь ее трахнуть! Что еще важно?

Или:

- Поверь мне, брат, эти блондинки с голубыми глазами...

А теперь вот третий голос в общем виде объясняет технику кесарева сечения...

Потом все четверо что-то затихли, и я встал со скамейки и зашагал далее, вздыхая "Ах, молодость!". Или как там пели монгольские воины у В.Яна: "Раньше был я молод, мог всю ночь пить айран, не пьянея. Теперь после чаши венгерского вина не натянуть мне своего лука из рога тура. О, седая старость! Зачем ты пожрала мою золотую юность!"



Изменив всего одну букву, которую и так почти никто не произносит, на другую, которую почти никто не произносит тоже, из слова "сорняки" получаем "пьющие дедушки". Это название клуба любителей виноделия и пивоварения у нас в Яшане. Вот это я называю гениальным брендингом - вот такие вещи делают жизнь прикольнее.
pechkin: (Default)
 Гуляя ночью, встретился с маленьким шакаликом. Совсем маленький, сантиметров двадцать в спине. Сначала подумал, что это какой-нибудь заблудший карликовый пинчер, но хвост у него был меховой сосиской, и угол такой, что не ошибешься. Зверушка не только меня не боялась, но даже, кажется, заинтересовалась и норовила подойти поближе и встать по ветру. Он занимался какими-то своими делами и мыслями, я своими, и мы притормозили друг напротив друга и переглядывались с интересом. Минут десять мы так друг с другом молча разговаривали, а потом я попрощался и пошел дальше, а шакалик прямо сел на задние лапы, да так и остался сидеть.

Это было на новых улицах, еще безлюдных и не очень освещенных, еще граничащих напрямую с дикой лесостепью вокруг. Но уже таких широких и обставленных такими высокими домами... Там уже такое эхо от шагов...

Конечно же, сразу Нон-Лон-Дон всплыл в голове.
pechkin: (Default)
Еще такая история. Жена поехала в магазин сегодня, и на въезде в Нес-Арим на автобусной остановке подобрала мужчину. Немолодой, под шестьдесят уже где-то. В Бейт-Шемеш? Отлично. Биг? Замечательно. Едут, разговаривают. Тот такой, в вязаной кипке, с могучими гортанными согласными - восточный человек.

А он оказался охранник из школы "Цурим". Ну, жена спрашивает, что скажете про эту школу? Как там дети? 

- Да отличные дети! Учителя - прекрасные учителя! Охранник - вообще лучше всех! А ваши дети в какой? "Каров"? Да, я слышал, она свободная такая, да? Отметок не ставят, уроков не задают, все вот это. Знаете, это не всем подходит.

- Ага, - жена говорит. - А еще она же совместная, религиозные со светскими вместе учатся. Нам это нравится.

- Знаете, а это ведь тоже не всем подходит. Но я вам вот расскажу такую историю. Когда мы все только сюда приехали из Ирака, в пятидесятых годах, приехал тогда с нами вместе один человек. Он был совершенно светский, вот неверующий совсем. Атеист гамур. И вот он приходит в Сохнут и просит: запишите моих пятерых сыновей в самую-самую религиозную школу, которая только есть. В самую-самую строгую, вот отпетую напрочь, на всю голову религиозную. Сохнутовцы удивились. Стали спрашивать его - зачем это вам, с вашим-то образом жизни, который у вас на лбу написан? Тот отвечает: а вот зачем. Сыновья вырастут, начнут беситься. Протесты, там, ниспровержения идеалов, вот это вот все. Так зачем мне, чтобы у них начались музыка, наркотики и всякие излишества нехорошие? А так я буду знать, что самое плохое, что с ними случится - это что они бросят религию и станут светскими. Вот и весь бунт. Теперь понятно?

- И что, сработал его расчет?

- А как же! Из пятерых трое остались религиозными, а двое ушли в мир. Но никаких безобразий, все очень приличные люди. Я их всех знаю, это все правда, вот те истинный крест!

Ладно, про истинный крест - это я от себя для смеху добавил.
pechkin: (Default)
 Вернулись с деревенского текеса Йом hаШоа. 

Каждый раз думаю: как много детей и подростков. И ведь никто не сгоняет, никто не заставляет. Не у всех и родители, может быть, ходят. А эти вот собираются кучками и сидят и стоят сзади и сбоку. Без телефонов и не курят. Разговаривают, да, но негромко. Меня это удивляет. Не удивляют литературно-музыкальные композиции, которые каждый год готовят молодежные движения - в мое время и место молодежные движения умели расшевеливать чувства в форме литературно-музыкальных композиций какими-нибудь решениями XУИ-ого съезда работников молотильно-колотильной фабрики имени Большого Красного Курсанта. Но подростки, приходящие по собственному желанию, несмотря на холодную погоду - удивляют. Вот то, что нету в них отчужденности ол этого всего, а есть приобщенность.

Второе думаю: а вот вопрос к сведущим: форма йизкора и кадиша не меняется ли иногда? Там всегда были слова про "германских убийц и их пособников из разных народов" или появились в какой-то момент, и если да, то в какой?

И третье думаю всегда, каждый год в этот день, уже который год. Ведь все эти ужасы, весь этот бесконечный кошмар, нечеловеческое зло - все ведь это делалось по закону. Все это было исполнением законов, принятых в полном согласии с законодательной процедурой демократически избранным правительством цивилизованной страны, правового государства. А редкие, но тем более ослепительные искры милосердия, человечности, добра - они были преступлениями против этого закона и карались по этому закону. Операторы газовых камер ничего не нарушили, никакого преступления не совершили, ни должностного, ни административного, ни уголовного. Никакого, они все делали по закону. А подпольщики, укрыватели нелегалов, контрабандисты - они были преступники против этого закона,

Где-то здесь, мне кажется, неподалеку гуляет и ответ на вопрос, где был Бог, когда все это происходило.

В детстве мы четко знали, что все это сделали инфернальные чудовища в рогатых касках с черепами. Постепенно стало совершенно ясно - практически ничем они не отличались от наших соседей по коммуналке. А некоторые так прямо и были те самые соседи. Это происходит не так, как бешенство - не нужно, чтобы тебя укусил фашист. Нахлобучивает постепенно, а начинается с мелочей - с анекдота, с шуточек про политкорректность, с введения слов "пидор", "жид", "либераст" в обиходный лексикон и утратой стеснения. С мыслей - сначала потаенных, потом выплескиваемых по пьяне, а потом уже нормальных, разрешенных - что своя рубашка ближе к телу, что правда - она в силе, что лес рубят - щепки летят, что дыма без огня не бывает... Ну, что я вам рассказываю, сами не дети, наверно.

Что до вас, не знаю, а что до меня, то я каждый день стараюсь себя проверять, осматривать - не завелось ли на астральном теле каких-нибудь подозрительных прыщей или, наоборот, онемевших участков. Пока они маленькие, их легче выводить.

Мирка расплакалась после всего. Вел ее домой, обнимал и говорил, что теперь так не будет, у нас есть своя, не чужая, страна и своя армия. А главное, мы больше не верим - ни в их бога, ни в их чорта, ни в их вороний грай. 


pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Вдруг подумал, что зря, наверно, я в свои ночные физкультурные походы обхожу Цур-Адассу изнутри против часовой стрелки. Надо бы поменять направление, пока чего не вышло. Хотя это и означает, что сначала придется спускаться, а подниматься потом.

Иду и думаю, что Цур-Адасса становится моей малой родиной. Иерусалимским стать - это как стать питерским. Конечно, с тель-авивцем тебя не спутают, но сказать, что ты носишь в себе и отражаешь собой весь Иерусалим - это как-то уж очень смело. Еще Питер - он и на Гражданке Питер, и в Рыбацком еще более-менее Питер, а вот уже в Сестрорецке или в Колпино "питерский" не так уверенно звучит. А ты вот иерусалимский - одинаково дома чувствуешь себя и в Рехавии, и в Ир-Ганиме, и в Сангедрии, и в Шуафате? Ой ли. Москвич - он тоже, если арбатское дворянство, то вопросов нет, а если Митино-Братеево-Медведково-Солнцево?

А вот Цур-Адассу можно вобрать в себя всю, и быть таким, как она вся, целиком, несложно. "А пони так легко обнять руками, И так приятно нам обнять его."

И она приимает меня, усталого и молчаливого, большерукого и задумчивого, улыбчивого и осторожного, со всеми моими тайниками, синяками, полянами, пещерами и родниками.

У здешних мест непременно есть genius loci. Он заправляет всеми этими горами, что к югу от железной дороги и ущелья Сорек и к западу от Зеленой линии. В холмах на западе, начиная от Авиезера - уже все по-другому, другой дух. Соседняя безлесая гора, на которой лежит Бейтар-Илит - уже относится к ведомству того духа, который сидит на хребте вдоль Дороги Патриархов, древней 60-й дороги из Дамаска в Беэр-Шеву, из Ассирии в Египет, из Азии в Африку. (Не думаю, чтобы зеленая линия была когда-то определена этими духами; скорее, наоборот. Очень по-разному выглядит мир по ту и по сю ее сторону, а потому и духи разные.)

А само ущелье Сорек, начиная от самого Сатафа и монастыря Иоанна-во-Пустыни и до того, как выползает оно в сады и поля под Нахамом - оно ничье, духа у него нет. Есть у него что-то более туманное, более глубокое и немое, более древнее. Из таких, каких знала, может быть, вот та карлица-шаманка, больная старуха лет сорока пяти, похороненная двенадцать тысяч лет назад на Хилазоне в глиняной яме на восьмидесяти шести черепашьих панцирях, с орлиным крылом, человечьей ногой, бычьим хвостом и с берцовой костью леопарда в руках. Очень древние штуки, очень.

И это вот этот дух - в картинах Веред Терри. Она явно его знает - это ведь он показывает ей все эти местечки, которые она рисует.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Пятница в деревне
Концерт ансамбля Ноама Дорембуса, который учитель Эрика по саксофону в деревенской консерватории.
Из одного поселка, что под горой, привезли домашнее пиво и пирожные.
За что агитировали, что рекламировали? Не поверите - ни за что и ничего.
И денег не брали. В смысле, за музыку - за пиво брали. Но, зараза, оно того стоило.

Альбом: 2016-07-22 Концерт Ноама Дорембуса

Ахзив

Apr. 24th, 2016 01:44 pm
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Песах мы праздновали в Ахзиве.

2016-04-22 Песах в Ахзиве


Многое там по-старому, а многое - по-новому.

Эли уже не ходит, мало кого узнает. Нас узнал. Имен не вспомнил, но узнал. Сказал Нетусе, что она "буба". Как до того Анюшке и Мируське говорил.

Хозяйство ведет Рина, и ведет его энергично, размашисто, на свой лад. В Ахзиве стала крепко чувствоваться женская рука. Многое приведено в порядок, что долгие годы разваливалось оттого, что Эли не считал нужным обновлять. Эли не думал, скорее всего, о том, что он хочет сделать из Ахзива, он просто в нем жил. Рина знает, чего хочет, и имеет силы это сделать. Дай бог здоровья.

Альбом: 2016-04-22 Песах в Ахзиве


Кроме того, в комнате Эли в музее, в той, в которой Анька валялась на его кроватищи и смотрела мультики, пока мы работали, Рина сделала что-то вроде красного уголка: фотографии Эли с Риной и разных знаменитостей (в основном, актеров - стоп, да ведь это же Брижитт Бардо?); газетные вырезки с того случая, когда Эли с Риной перехватили лодку с восемью террористами из Ливана; фотография Эли с рыбацкого сейнера у берегов Исландии (ага, значит, это была как раз правда!), афиши и фотографии с фестиваля 1972-го года (вот почему эти тяжеленные сектора из толстых досок назывались "сценой"!) (а хиппи-то тоже понимали толк, играли спиной к морю, на фоне заката, люто-бешено одобряю), и, конечно, сделанные (с немалым искусством, разрази меня гром) фотографии самой Рины минус одежда, килограммы и сорок лет под шум прибоя.


Пляж вернулся! Два или три года назад сильнейшая буря смыла его напрочь, я помню, что прошлой зимой с Фаворовым мы с трудом перебрались под будкой спасателей, прямо под камнями бушевали волны, и глубина была по колено. Сейчас все как было, и даже лучше: может быть, мы попали в отлив, но в малой лагуне на камни можно было пройти, не замочив колен, там намело полно песку, и даже камни, которые так мешали заходить в большую лагуну, куда-то подевались.



Мы привезли с собой кое-какой пасхальной еды, вина, горькой зелени нарвали с огорода. Вникать глубоко в символику действа не стали, ограничились главным - краткой медитацией на темы свободы и ответственности, достоинства, сопричастности, необходимости веры в чудеса. Ну, как обычно. Нетка еще мала для этих материй, поэтому беседовал я в основном со средними.

Внезапно над морем перед нами развернулся невероятной красоты закат.

Альбом: 2016-04-22 Песах в Ахзиве


На следующее утро мы завтракали в "беНахала". Хорошее место, никому его не рекомендуем, чтобы не понаехали и не испортили. Там Эрик взгрустнул оттого, что уже никак, ну просто никак не влезает в свою любимую машинку. Вот просто уже совсем никак.

Альбом: 2016-04-22 Песах в Ахзиве


Ничего не поделать, сынок. Сколько таких машинок, в которые я уже никогда не влезу! Но что хорошо? - что мы не забыли, как нам там было весело, в этих машинках. И мы можем радоваться с теми, которые сейчас в них катаются. Вот не завидовать, а радоваться вместе, это гораздо лучше. Нет, правда. Я недавно начал это понимать и уметь. Чем раньше начнешь ты - тем больше успеешь.

pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
По щучьему велению, моему хотению и настойчивым просьбам трудящихся:

Что еще я видел и слышал в Киеве.

Во время войны, рассказывали мне, и я опять мысленно поправлял себя "не той войны, а 14-го года", киевляне стали массово высаживать и выращивать цветы на каждом доступном клочке земли. Я и сейчас видел, как во дворах дедушки, бабушки и вполне трудоспособные люди ковыряются в грядках и клумбах. Земля там черная, как наш компост, который я покупаю в теплице. Деревья цвели безудержно и обильно. Я вспомнил запах черемухи.

Отметил невероятное количество национального флага. Все, чего два, и что может быть горизонтальным, почти наверняка будет выкрашено желтым и синим. Отчего этот цвет называется блакитным, я не знаю - он синий, и притом не очень-то естественно синий. Флаги на скворечниках, на рекламах, на остановках. Один штукарь в панельной высотке на втором этаже свою угловую квартиру снаружи обшил теплосберегающими панелями, а чтобы отвести обвинение в незаконном строительстве, выкрасил эти панели соответственно, и теперь к нему попробуй, подступись. За такие же по протяженности три дня в прошлом августе в Большой Москве я столько триколоров не видел. Впрочем, сколько-то лет назад мне объясняли в России, что государственный флаг - это собственность государства, и частный гражданин без разрешения не может его вывесить или изобразить. А то мало ли, что он этим флагом выразить хотел, а государство отдувайся.

Почти все, с кем разговаривал, считают украинские власти паноптикумом, зоопарком и дурдомом. Откуда взялись эти люди, никто, как это принято у восточных славян, не задумывается. Упали с неба, приплыли по Днепру, завелись от сырости. Киевская интеллигенция рассказывала мне, что украинцы в соревновании на звание самой несчастной нации заняли даже не второе, а третье место. Я признался, что не был еще в стране, где бы мне не рассказывали то же самое, особенно зная, откуда я приехал. И что у нас то же самое.

Вообще многие люди, и даже сам я временами, склонны считать, что отношения между государствами похожи на отношения между людьми и управляются примерно теми же законами и приемами. Антропоморфизм нам отраден еще с эллинских времен, и до самых андреевских эгрегоров. Мы думаем, что одну страну можно припугнуть, другую разжалобить, третью соблазнить, четвертую одурачить, а между тем и Шарлемань, поди, не принимал решений, не посоветовавшись с кем-нибудь, кого уважал в данном вопросе, что говорить о конституционных демократиях. Черт опять ругнулся и сказал: "Там не тот товарищ правит бал".

Еще мы много говорили о шизоидном посыле государственной пропаганды, который совершенно одинаков - тоже, по-видимому, во всех уголках этой самой землянистой из планет: мы самые сильные, но окружены врагами, но мы самые добрые, но нас никто не любит, потому что вокруг нас одни сволочи, но мы их всех победили много раз и победим еще раз, если будет нужно, потому что мы все за мир, а они все против нас, потому что мы самые умные и богатые, только враги нас обхитрили и разграбили, но мы самые сильные и так далее. Так развивается шизофрения, и то же самое рассказывает об ур-фашизме У.Эко. А вы поспорьте с ним.

Снова: я видел только Киев и только три дня. Есть другие страны и народы. Та же Украина, мне начало казаться, делится не на два, а на четыре региона, весьма различных по звучанию. Я понятия не имею, как обстоит с этим в Белоруссии, в Польше, в других пост-российских пространствах, но мне начало казаться, что вопрос ставится один и тот же: как бы так сделать, чтобы закон был для всех, но для меня - свобода? Как бы так сделать, чтобы, с одной стороны, мне в дождь и снег не тащиться от парковки, которая платная, и которой нет вообще, с ребенком и сумками, но чтобы эти сволочи свои броневики не ставили у меня под окнами на газоне? Чтобы, с одной стороны, социалка была мощная, здравоохранение, образование, чистота и красота на улицах, но чтобы налогов при этом с меня не брали? Чтобы никто не воровал, но мне немножечко же можно, это же другое дело. Чтобы не перебегали дорогу в неположенном месте, но чтобы мне до перехода не тащиться. Ответы даются разные. Одни пишут письма президенту, другие прокалывают чужим машинам шины, третьи говорят, что у кого-то жизнь не такая, потому что денег много или милиция строгая, или тупые они, или, наоборот, хитрожопые слишком. Изменить себя никто не хочет, изменить других никто не может. Жить совершенно честно практически невозможно за пределами монастырей самого строгого режима, а нечестная жизнь постепенно приводит в экономический и экзистенциальный тупик, где стенания и скрежет зубовный.

Побывал в Киево-Печерской Лавре. Где, видимо, и надышался этим лексиконом. Место впечатлило очень. Видел мощи Ильи Муромца. Экскурсовод говорил, что ростом он был 1.77, что при тогдашнем среднем в 1.50 было вполне богатырским. И что анализ показал непропорциональное развитие конечностей относительно позвоночника, что подтверждает сведения о сидении на печи 33 года. Чего анализировали, не уточняла. Видел руку, сложенную для крестного знамения - она высунута в прорезь в коврике. К стыду своему не помню, двуперстное или трехперстное. Очень впечатлили окошечки в кельи затворников. Попытался представить себе, как оно это - пока не смог. В Лавре, помимо экскурсантов, было сколько-то простых людей, паломников, возможно. Они почти не разговаривали, а одеты были очень скромно и просто, как работяги или из очень маленького городка.

Там в церковной лавке, между прочего, продавалась книжка "Маргарита и ее Мастер" - теперь жалею, что не купил.

На стене церковного комплекса - фотографии погибших военных. Еще по районам видел несколько таких стендов, но там самый большой.

Рекламный плакат "Е така профессия - батькивщину захищать" сказал мне о многом.

Еще хотел сказать, что Киев - это Питер женского рода. По-хорошему, конечно, туда надо было всем ездить за невестами, или наоборот, а не в Москву. Впрочем, это, я, кажется, уже сплю.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Киев мне очень нравится, снова. Каждый Петербург должен быть таким. Холмистый, зеленый, мягкий и задумчивый город.

Вчера ночью видел Могилянскую Академию и кланялся Сковороде. За его спиной трамвайное кольцо. Неподалеку от него сквер, в котором стояло фортепьяно, и два нетрезвых студента серьезной комплекции играли на нем и пели своим дамам "Повесил свой сюртук на спинку стула музыкант". С неожиданно проблескивающими в тексте "ў" и "ѓ". Под безумно и роскошно цветущей грушей не то сливой. Под распустившимися несколько дней назад кистями каштана, уже с маленькой свечечкой, зажатой в каждой.

Киевляне разговорчивы - те, с которыми я разговаривал. Водители, коллеги-программисты и друзья. Первое, что бросается в глаза - все сразу переходят на политику. "Ну, как вам наши последние фокусы?" Да я и о предпоследних не знаю ничего, не спрашивайте. (Хорошо срабатывает мой любимый прием: "Ну, как вам нравится, что учудил этот XXX?" - "А кто это, расскажите?" Рассказа не получается, потому что смысл этой коммуникации не в области фактов лежит, а в области эмоций; это такой почти даровой источник эмоциональной энергии, но, чтобы было напряжение, нужно находиться в этом силовом поле.) У нас о политике говорят после третьего стакана, здесь - перед первым. Крупный и серьезный антрепренер хочет позвать на фестиваль московскую певицу, но не решается ей позвонить: "А вдруг окажется, что она - ватница?"

Заметно ощущение того, что люди сплочены общей бедой. Беда сама при этом совершенно неочевидна постороннему наблюдателю. "У нас же война..." - не вижу. Кроме надписей "Укриття" на всех домах и мешков с песком у входа в кафе в горелом Доме Профсоюзов напротив Майдана - явно брендовых (на заборе написано "Кафе-музей "Каратель"; лучше звучало бы "кафе "У карателей") - ничего не увидел. На улице по сравнению с Иерусалимом крайне мало военных, полицейских после аэропорта не видел вообще ни одного; немножко частной военизированной охраны. Но видно, что люди чем-то сплочены, слегка бравируют, гордятся этой сплоченностью. Должно быть, израильтяне сразу после большого теракта производили такое впечатление раньше - в этом году явно просто устали от этого всего.

Совершенно неверно понял фразу "До войны это был тихий зеленый район." Воображение нарисовало другую эпоху. Кроме того, в этом городе я всегда смотрю на стены домов и думаю "А эти стены видели шествие в Бабий Яр?"

"А ты веришь, что это случайность, что первые трое убитых на Майдане - армянин, белорус и русский?" - здесь не говорят "россиянин", кстати, это разделение здесь не живет, мне кажется. - "Конечно, верю. Я немного знаком с искусственным интеллектом, в него я поэтому не верю, а вот в естественную тупость верю очень. Конспирология - это способ простого, негероического человека справляться с ужасом хаоса бытия. В каменном веке придумывали богов, которые управляют миром, сейчас придумывают жидов, которые управляют миром - чтобы миром управляло хоть что-нибудь разумное, пусть даже враждебное, лишь бы разумное тем же разумом, что и мы. Но, увы, мне себя в этом плане порадовать нечем, кроме псоевского, что Бог есть, хотя его как будто нет."

Но довольно о явно грустном.

Из неявно грустного - это язык. Соотношение русского и украинского в речи, которую я слышу вокруг - восемь к двум. В письменной, которую вижу - два к восьми. Все официальные тексты - на украинском, вывески, плакаты, все, что имеет отношение к власти и государственности. Все, что адресовано людям, не по каналам управления - все по-русски, рекламы, даже на растяжках, надписи на заборах (если не ура-патриотические (а не получится ли шуточки, если написать "Крiм наш"?)), объявления о квартирах и потерянных собаках. Впрочем, домовой комитет о недовыплате какого-то взноса сообщает жильцам карандашом на тетрадном листке, но по-украински. Скорее всего, это варьируется географически, у меня есть данные только по тем местам, где я был. Наблюденная мною картинка означает не очень веселые вещи: жестковатую социальную стратификацию языков. Языковое неравноправие, чреватое общественным крызами.

Продолжение следует.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Да вот именно, что о такой. А с мечтами самое сложное и есть, что они могут сбываться. И тогда начинается другая сказка и другая песня - не та, к которой мы так долго готовились. Сюрприз. Помимо нескольких других моментов, этот вот момент - сбычи мечт - является важнейшей составляющей моей жизни. Ну, так, в полуретроспективе становится видно, так сказать, земную жизнь пройдя до середины.

Альбом: 2016-08-04 Праздник в школе "Каров"


Это классный руководитель пятого класса. Который с гитарой. Который с джембой - того не знаю, наверно, корефан его. Системный брат. Кстати, поет он примерно вот такой текст: "Знай, что у каждого пастуха есть свой особый напев, и знай, что у каждой травинки есть своя особая песня; и из песен трав собирает свой напев пастух. И это здорово, здорово и правильно слушать их пение; молиться меж них и служить Господу с радостью; пением трав наполняется сердце и алчет. И когда сердце алчет страны Израиля, тогда великий свет происходит от святости земли; и из пения трав складывается напев сердца." Ну, не об этом ли?..

Альбом: 2016-08-04 Праздник в школе "Каров"
Альбом: 2016-08-04 Праздник в школе "Каров"

А это наш второй класс и учительница Михаль, художница по професии.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Нашел дикие орхидеи в пределах маминой досягаемости - метров 100 от машины. Да какое там, первое вообще из окна машины фотографировал.
Там же любопытные представители семейства прямокрылых.

pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)


Вчера в своем Эйлоне на сто втором году жизни скончался Дов Ирмия. Трое детей, двенадцать внуков, пятнадцать правнуков. Наши детишки - тоже его родственники, хоть и дальние - Дов двоюродный брат прабабушки Вики. Поднимал киббуцы, много воевал - у англичан еще начинал, в израильской армии продолжил. До полковника дослужился, если я не путаю. Между прочим, подвел под трибунал офицеров, виновных в расстреле пленных в Ливане; опубликовал свои воспоминания о Первой Ливанской, за что и был уволен из армии. Не принимал он войну и репрессии как путь наладить здесь жизнь для нас, и в последние годы жизни видел много, очень много подтверждений своим мыслям. Очень много сделал для того, чтобы наши соседи видели в нас людей. Коммунист. Один из основателей израильского Общества Охраны Природы, картировал первые заповедники, когда еще никто и не думал, что это вообще нужно - заводы были нужны, а не заповедники. Защищал права галилейских арабов в судах, на демонстрациях; просто ездил с аккордеоном по деревням, занимался с детишками, песни разучивали (музыку он очень любил и хорошо знал, и знаменитый концертный зал и фестиваль скрипки в Эйлоне не без его участия возникли). Ездил, насколько я знаю, до своих 95, потом его просто полиция подкараулила и отобрала права - по нашим законам водить машину самому можно до 80, что ли.

Мира у них с Менухой в Наhарии провела пару недель с бабушкой лет пять назад. Он, между прочим, выучил русский, чтобы читать Толстого и передать свои идеи русской волне иммигрантов. Волна эта его, по большому счету, разочаровала. В большинстве своем узкие, говорил он, недалекие и очень битые люди. Они могли бы все здесь изменить, но побоялись, что большие братья побьют опять, если будешь говорить и думать не то, что скажут. После этого мы разговаривали о природе - ему очень понравилось, что Мира так к ней открыта. Сказал - обязательно учи ее всем названиям по-арабски, они зачастую старше наших и правильнее.

Семью жены они с Менухой опекали с первого дня после приземления - приютили у себя, повозили показать страну, написали теще рекомендательное письмо в Академию музыки и танца, где она сейчас завкафедрой.

Тут много фоток и статья из новостей.
Тут википедия. На английском языке статья жутко левацкая и анти-израильская. А человека с такой биографией даже по нынешним меркам еще не получается записать в национал-предатели. Хотя работа в этом направлении проделана огромная.
Здесь фильм о нем, который мы смотрели года три назад на большом праздновании дня рождения. После инсульта больших праздников уже не устраивали, приезжали только свои.

Помним и благодарим.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Затрудняюсь сказать, сколько времени мы летели: встали по Нью-Йорку в 9, вышли из дома в 11, вылетели с опозданием на полчаса в 14:50, к югу от Исландии влетели в ночь, над Стокгольмом и Ботническим заливом пролетали в полной темени, только светились какие-то странные объекты, я потом понял: парники или оранжереи. Из ночи вылетели над Псковом, сели в Москве в 6:25. Во Внуково тусовались до 10:30, потом сели в самолет, и я заснул, проснулся уже над Критом. Сразу в Израиль не влетали, сделали пару кругов над морем. Сели с опозданием на час, где-то около пол-четвертого, что ли. Дома были в пять. Сейчас почти час ночи. Вычитаем семь, получаем в Нью-Йорке вечер послезавтра.

Саша позвонил в самолет, сказал, что он сидит в Olive Tree и кушает борщ и мак-н-чиз. Я попросил передать привет и наилучшие пожелания борщу. Он мне понравился особо.

Потом мы наблюдали изумительный закат над облаками в северной Атлантике. А еще потом были освещенные луною облака над Гебридами и Фарерами.

Во Внуково действительно стоят HelloBox и PatriotBox, первый продает чехлы для айфонов с Путиным, второй - футболки с Путиным. Еда в "Му-Му" снова порадовала не только экзотикой - морс, пирожки, салатики всякие, но и качеством, а про цены и вспоминать грех. Хотелось бы только, чтобы табло с рейсами было не одно на весь заграничный отсек в пару километров длиной, а побольше. Может, меньше пришлось бы звать опаздывающих пассажиров на рейс.

JFK оказался удивительно простым по части прохождения - все эти многократно воспетые процедуры безопасности для израильтянина просто смешны. К тому же, все битахонщики (поискал русское слово и не нашел) улыбаются и производят впечатление людей, искренне желающих помочь. Да и помогают то тут, то там. То в короткую очередь направят, то разрешат коляску не разбирать, то ребятенку глазки состроят.

Здесь хотел сказать про американские улыбки, но, боюсь, не хватит пороху. Или потроху. Но это чушь - imho - что американская улыбка дежурная и ничего не означает. Они улыбаются ровно потому, что у них хорошее настроение, и им по правде приятно тебя видеть. Даже если ты им не обещаешь немедленно дополнительного заработка, как меня уверяли. Просто им приятно видеть тебя, и твоего ребенка, и они получают настоящее удовольствие от того, что могут тебе помочь. Ну, мне ведь бывает приятно, когда я могу кому-то сделать приятное, вот хотя бы улыбнуться, не говоря уже про помочь. Вот и им так же.

А русские не улыбаются, потому что боятся, что их не будут бояться. Я видел на одном конце воздушного коридора мулата и негра, которые сажали нас в самолет и забирали коляску: мулата звали Джонатан, и он сказал "какая хорошенькая девочка, давайте оставим ее у нас". На другом конце нас встречали два хмурых работника в зеленом и в оранжевом комбезе; я спросил у них, а где, собственно, будет коляска? один ничего не ответил, другой махнул рукой - "там", и я сказал "спасибо, хорошего дня вам", как все говорят друг другу в Америке, потому что им нравится так говорить. И гробовое молчание и взгляд сквозь были мне ответом - чтобы я не подумал, что я достоин желать его высокоблагородию хорошего дня.

И я сам бываю такой, я очень быстро пристраиваюсь к этой музыке. Но, по счастью, и к той тоже довольно быстро, недели хватило, чтобы вполне тепло начать здороваться с нашими соседями, черными бруклинскими бро, которые сидели день-деньской и ночь-ночьскую на крыльце справа и на крыльце слева, пили что-то из бумажных пакетов, разбавляя минералкой, заводили огромный байк или подъезжали на машине с музыкой таких частот, что по всей улице срабатывали сигнализации у автомобилей попроще. Они здоровались со мной, а я с ними, и я понял, почувствовал, что они нормальные ребята, и когда надо было, скажем, получить посылку, я был вполне готов пойти и потолковать с ними, чтобы они взяли посылку у посыльного и передали нам вечерком, когда мы вернемся из наших шлянствий.

Можно жить с такими соседями. Не страхом единым жив человек. Есть что-то еще, и его можно нащупать, даже мне.

Как-то утром, часов в десять, что ли, мы выходили из нашего бейсмента, а сосед слева уже проснулся и сидел у себя на палисаднике (ну, так ведь это называется?). Перед ним на столике уже лежали две зеленых пачки сигарет, бутылка минералки, и перед оградой колготился его приятель, такой, с кривыми зубами и волосы в сеточке. У них еще была такая музыкальная коробочка, размером с кулак, но басы дает такие, что и S-90 рижской выделки было бы не стыдно. Играет у них что-то вот из одних этих басов и состоящее, и поверх басов немелодичный грубый голос быстро и неразбочиво ругается английским матом, а время от времени подпевают телки. Услышав эту музыку, Плюша начинает приседать и крутить попой, улыбаясь ангелически, румяная, златокудрая и благостная, как тутти у Тициана. От этого зрелища пробитые суровые черные бруклинские бро полностью сходят с ума, они начинают восклицать хриплыми басами "Е, бэби! Щиз ма пати бэби!", хлопать в розовые и бурые ладоши и улыбаться редкими, но белоснежными зубами. Они зовут посмотреть на это чудо друзей и соседей, бегут за айфоном, чтобы снять его на видео, и с того момента мы - их лучшие друзья, и грешно же не здороваться с друзьями, правильно? Это даже русский человек понимает.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Были в Гринвич-Виллидже. Каким он был тогда, представить себе трудно. Все меняется. Это даже у нас видно, по Хайфе и Иерусалиму видел даже сам: был район приличный, аристократичный, жизнь немного изменилась, народ побогаче выехал куда-то, въехал народ попроще, потом опростился уж вовсе, цены упали до полу, начали заселяться студенты и вольные художники, некоторые из них стали знаменитыми, о районе пошла слава, стали въезжать и селиться ценители с деньгами, цены выросли, художники пропали... такая карусель, длинная. На Вашингтонской площади (на самом деле она, должно быть, площадь Вашингтона) стоит сильный запах шмали - не нашенской, басовый такой запах, густой и сытный. Играет барабанщик - белый, а негры перед ним куражатся за деньги. Немолодой веселый негр пускает гигантские пузыри - наши дети набросились на него, от мала до велика. Плюшенька старательно опускала палочки в ведро с раствором, но пузыри как-то не получались ни у нее, ни у меня. У Эрика получались огроменные. Негр и Эрика, и Мируху засовывал в пузырь, я снимал видео: он сам потом подходил посмотреть, очень заботился, как вышло. Под аркой стоял рояль, на нем какой-то гражданин играл бойко, но не очень аккуратно вариации на Гершвина.

А потом Саша отвел нас в "Olive Tree", такую столовую неподалеку, где мне открылся секрет поэзии битников. Тем, кто там бывал, секрет этот, наверно, уже известен. Даже два секрета. Один - это пламенный, неукротимый, по-еврейски жгучий, по-славянски протяжный и неодолимый, по-американски бесшабашный и благостный одновременно, борщ. Другой - это ледяной, коварный, по-англосаксонски обманчивый, по-кельтски мечтательный коктейль "Long Island Iced Tea", после которого Саша так до сих пор и не может найти место, в котором ему его давали. Мы от него внезапно сели на метро не в ту сторону, чего со мной не случалось, наверно, со студенческих времен, а поезд оказался экспресс, и выскочили мы лишь на 125-й улице.

В поезде, видя, что я нервничаю, пожилой мексиканец заметил мне, что дети у меня очень красивые, глаза у них умные, и ведут себя хорошо.

Попадать домой раньше 11 не получается никак. Дети просто героически выносят все тяготы путешествия, а родители, как водится, отгоняют угрызения совести недорогим алкоголем и буйным сексом.

Я некоторое время искал свой образ в этом городе, и в какой-то момент нашел образ многодетного и многочемоданного эмигранта, свежевысадившегося и еще не до конца приземлившегося. В этом образе только фотоаппарат немного лишний, но и сам этот образ тоже, чувствую, эфемерен. В Тель-Авиве перейти из второй части "мы построили эту страну, а вы на все готовенькое понаехали" в первую занимает что-то около трех-пяти лет (и есть специальный глагол от слова "ватИк", который каждый образует в меру своей языковой испорченности). Здесь, мне кажется, срок этот сокращается до считанных месяцев.

Вера говорит, что здесь у нее впервые пропало опасение, что ее где-то не поймут. По-видимому, пришли мы к выводу, здесь в общении люди задействуют какие-то сигнальные системы, которые развиты у нее. В Канаде у нее такого ощущения не было. У меня всю жизнь больше тревоги вызывает ощущение, что я чего-то не пойму и вызову на себя какие-нибудь таинственные неприятности. В Нью-Йорке я отчетливо чувствую, что ощущение это существует только во мне, что окружающему миру довольно-таки все равно, пойму я его правильно с первого раза или нет. И довольно все равно ему, правильные культурные коды я излучаю или не совсем; излишне я вежлив или нет... как-то вообще ему довольно все равно, как я выгляжу в его глазах, пока я не совершаю чего-либо противоправного и антиобщественного. Мне прощается здесь любая мелкая странность. Хочешь - будь an Englishman in New York, хочешь, притворяйся негром преклонных годов, хочешь - непреклонных, хочешь - выгляди скромным, хочешь - вызывающим; хочешь - привлекай, хочешь - отталкивай; свободу быть собой этот город за тобой признает. Это очень, надо сказать, терапевтическое, успокаивающее ощущение. За ним хочется приезжать. Кажется, что что-то очень важное может во мне измениться от этого. Вот сегодня, заказывая детям пиццу, вдруг взял да и перестал нервничать от того, что про меня думает продавец, пока я никак не могу решиться, чего заказать и как построить, чтобы и мне вкусно было, и детям понравилось. Вот как-то пропало это беспокойство. Да ничего он не думает. Отдыхает он, пока летит. Максимум, может быть, думает, пора уже помогать мне или нет. Какое-то ощущение взрослости - уже не первый раз, кстати, первый раз как-то смутно отловилось в метро или тоже в какой-то лавочке: что я могу выглядеть неуверенным, нервничающим, могу делать резкие, скованные движения, выдающие неуверенность - и ничего мне за это не будет. Могу излишне извиняться - и ничего такого. Могу с неграми-соседями разговаривать на книжном английском, который переводил - и ничего мне за это не будет плохого. Терапия какая-то. Можно быть собой, по-взрослому.

Надо приехать сюда пожить на месяцок.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
В Саратоге-спрингс пополудни. Где-то далеко-далеко за домами по-американски надрывно и прерывисто кричит поезд АмТрака на Монреаль. У него есть остановка на полустаночке Форт Тайкондерога, очень милое местечко. Полустанок по нашим меркам. Меньше даже, чем бывшая станция Наан. Даже разъезда там нет. Просто сходит народ с нью-йоркского поезда и оказывается в Тайкондероге, между озером и кукурузным полем. Или садится со своими чемоданами и едет в Монреаль. Говорят, поезд муторный, едет долго, но с комфортом.

Ночью мы вышли покурить, перешли через Бродвей и внезапно попали в Колпино - редкие фонари, темные пятиэтажки с редкими окнами, пустыри (днем оказались газонами) неразборчивые сквозь кусты и деревья неоновые вывески, вполне могущие оказаться "Канцтоварами" или "Продукты 24 ч". Стоит повернуть голову - там уже Америка, а вот если не поворачивать, то Колпино. Ну, и на чуваков на парковке, что говорят по-английски, после Израиля не вскидываешься уже, говорят и говорят, может, они американцы, что такого.

Из последних вещей, которые я ожидал от Америки - это какая же она красивая. И в больших пейзажах, и в мелочах. И как гостеприимно выглядят те ее части, которые мы видели - Адирондак, озера, кусочек Вермонта, вот Саратога эта. в какой-то момент я понял, почти почувствовал то, что заставляет американцев так любить свою страну. Их земля очень хорошо к ним относится. Принимает хорошо.

И они на этой земле очень лихо обустраиваются - по-разному, но все сносно. Сашка говорит, два-три слоя, примыкающих к твоему, понятно, как живут, а остальные кажутся полными инопланетянами. Но все функционируют как-то.
pechkin: (псина)
Первый шок от Нью-Йорка ещё не прошел, жду. До горизонта одни дома, машины и люди, очень страшно. На соседском крыльце сидят страшные негры, разговаривают непонятно, пьют из мешков чего-то, мотоциклы, кепки, браслеты и цепи, все вот.это. арсы в кубе. Машины с разноцветной подсветкой и музыкой такой громкости, что глохнет даже хозяйский телевизор с войной на первом этаже. Очень трудно понять, есть в этом агрессия или нет, потому что коды другие, читаются либо по-другому, либо вовсе никак.

Чёрная татуировка на негре - это сильно, это практически искусство ради искусства. По платформе прошёл блондин- кришнаит, нервно подергивая лицом. Жена сказала: "как в шестидесятых!" так ведь нет. Тогда это была поза, сейчас - образ жизни. Он, наверно, чётки свои перебирает в мешочке, даже когда его никто не видит.

В метро видно, как люди, с одной стороны, ведут себя более свободно и раскованно, чем я привык, а с другой более аккуратно сохраняют между собой дистанцию. Отодвигаются на свободный край сиденья, а то и вовсе остаются стоять. То же, что с домами - отдельными, но без заборов. Чувствую, что это должно иметь отношение к запрету оставлять одних детей до 12, что ли, лет.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
На домах в этой местности, Крайнем Севере Дикого Запада, приделывают следующие знаки:

1. Пятиконечную звезду (стоящую на "ногах") разных цветов - черного, белого, синего, редко красного. В сельской местности два дома из пяти так помечены.
2. Орла с распростертыми крыльями
3. Солнышко, иногда с полумесяцем внутри
4. Венок
5. Круглую розетку с кружками разных цветов, чаще всего национального флага

Еще на домах часто вывешены флаги самых развеселых расцветок, с цветами, колибрями и дельфинчиками. Смотрится на фоне серого неба и строгой растительности крайне дико. Нам сказали, что для того и вешают, и что это вообще забыли снять с прошлого Хелоуина. По поводу звезд никто ничего сказать не смог.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Проезжаем вчера мимо то ли школы, то ли больницы, то ли пожарного депо. "А почему флаг приспущен," - спрашиваю. Ну, я никогда не отличался четкостью в календаре, не только в отпуске.

Девочка Плюша вчера на прогулке вокруг дома, когда хотела, чтобы я шел дальше, вставала за мной и подталкивала под коленки.

Вчера утром была дневка, а вечером ездили на речку кататься на надувной лодке и ловить рыбу. Рыбу не поймали, у лодки разной длины весла, не крепящиеся в уключинах. Но природа - етить.

Сегодня залезали на Лазурную гору, пейзажи головокружительные.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
У кого мы прожили два последних дня.



"И имел с ним беседу", как в анекдоте про Брежнева. Ромка не изменился нисколько, разве что стал поспокойнее и более открытый. Впрочем, это, может быть, я.

Наблюдал, как школьники играют в регби и бейсбол в Северном Йорке. Играют они в экстраклассе, потому что в процессе игры еще должны сохранять на голове кипу.

Следом за улицей Ner Israel к северу по Баферсту (почему они не называют эту улицу Butthurt?), за лесополоской и речкой, находится Jaffari Islamic Center и школа As-Sadiq - под минаретом развевается огромный канадский флаг. С улицы Нер-Исраэль есть заезд в этот центр. Чудны дела твои, Г-ди. Еще дальше к северу притулилась вальдорфская школа.

Имели прекрасный опыт с канадской железной дорогой. Сервис на высочайшем уровне. Поставили на погрузку в вагон первыми - мы были единственные с детьми - проводили до лифта, помогли баулы поднять в вагон. Проводники в самом поезде попались разговорчивые и веселые, правда, похоже, франкофоны. Впрочем, канадцы вообще народ не отмороженный, просто держатся в рамках. Видя нашу готовность из рамок выйти, с легкостью выходят и сами. Поезд Торонто-Оттава маленький, пять вагонов всего. Таких поездов семь в день. В поезде вай-фай, кресла откидываются, пеленальный столик в одном из туалетов, то и дело ездит стюард с закусочкой и запивочкой. Каждый раз что-нибудь шутит.

Потом мы переходили американскую границу. Застава была совершенно пуста, и израильские паспорта ребята видели, вполне возможно, впервые в жизни. Несмотря на пять стоек, ездят там только местные, и работа пограничникам выпадает (так сказал наш проводник из туземцев) хорошо если раз в сутки. Тем не менее, нам сделали очень строгие ирландские физиономии поверх бронежилетов (фамилии бойцов были Хеннеси и, кажется, Фергусон... нет, пусть будет Баллантайн, раз уж Хеннесси), долго изучали наши паспорта (поругивая медленные компьютеры), сняли отпечатки пальцев (почему-то только с правой руки, хотя по-английски, по-китайски и на хинди было написано, что надо обе) и спросили "Кто будет платить?" Пересечение границы стоит по шесть долларов (уже американских, почем они там сегодня?) с паспорта.

Теперь заканчиваются впечатления канадские и начинаются американские.

На южном берегу св. Лаврентия все немного по-другому. Небо более серое (возможно, потому что свечерело); лес более желтый - на канадской стороне осень еще не началась, а здесь уже да. У обочины дороги видели живого амиша - продавал кукурузу с лотка. Борода и шляпа, черный сюртук - "кого-то ты мне напоминаес, тетя!" Только красный нос картошкой и нарушал картину. Домики в Америке выглядят значительно страшнее канадских - покрашены хуже, покосившихся больше; местами сильно напоминало Всеволожский район конца 1990-х. Все - и домики, и машины, и леса, и луга - чуть пострашнее и посерьезнее канадских. Отчего-то вдруг понимаешь, что некоторые тауншипы по дороге (тауншип - это вроде нашего района, только от райцентра есть лишь магазин) - современники вообще-то Пушкина. Нам напомнил об этом наш проводник из туземцев, профессор одного здешнего университета. Потом на полях и лугах вдоль дороги стали попадаться пасущиеся олени. Говорят, изрядные сволочи, по весне сжирают все посадки, особенно любят тюльпаны - отъедают цветы, остальное бросают.

Никакими индейцами и духами вот тут не пахнет пока совсем. Кстати, уж скорее эльфами. Но нюхать начну завтра. Но что-то геймановское улавливаю уже. Это страна людей и земля людей. Пол Беньян тут правит, а не король Артур и не королева Маб. Хотя - при таком раскладе эльфы как раз и заводятся порой, они любят, когда внимание обращено не на них, они заводятся в щелях восприятия.

Прошу прощения за некоторую сумбурность мыслей.

September 2017

S M T W T F S
      1 2
345 6789
101112 13 141516
17181920212223
24252627282930

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 20th, 2017 07:20 am
Powered by Dreamwidth Studios