AMS2016-5

Jun. 5th, 2016 11:53 pm
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
https://docs.google.com/document/d/1q_r_7SBX7JH--D42ao-QpKD-1kpqOOqqxlfg8adDyNU/edit#heading=h.jmtm7tkhujum

День 5. Хертогенбос.

По дороге, в поезде, я все искал объяснение тому, как могут заведения красных фонарей и красноглазых употребителей помещаться под церковью. Как они соседствуют, что думают друг о друге? Почему не сживают друг друга с лица земли?

Думал я, что, во-первых, нужно вспомнить, что, как нам рассказывали, голландцы разрешали исповедовать почти что угодно, при условии, что ты делаешь это за закрытыми дверями. Официальное вероисповедание – очень хорошо. Неофициальное вероисповедание – твое личное дело. Ты занимаешься этим на твоей священной собственности, куда миру входа без твоего разрешения нет. Что ты там делаешь, как живешь – это твои личные отношения с Богом. Даже если такого принципа на практике и не было – его следовало бы выдумать, он очень благородный. Может быть, благодаря ему ты можешь стоять рядом с кофешопом спиной к нему и не знать об этом, пока не откроются двери. Из открытых дверей вырывается неоновый свет, оглушительная музыка и запах, но из закрытых – вот ничего не вырывается. Можно, наверно, жить над гей-клубом, здороваться с его хозяевами, работниками и завсегдатаями, встречаясь у дверей поутру или ввечеру, когда ты возвращаешься с работы, а они наоборот, разговаривать о жизни, о погоде, о политике. Потом ты заходишь в свою дверь, он в свою, и все: что каждый из вас делает за закрытыми дверями, в высшей степени не касается того, кто по ту сторону дверей.

А, во-вторых, подумал я, глядя из окна поезда, как по полю идет, не торопясь, вальяжный крупный заяц (вспомнились невольно строчки Александра Леви, о том, что заяц,

Он, вообще-то, большой как собака,

      и если сунешься сдуру,

выбьет мозги рычагами

      своих лошадиных ног
.”) IMG_20160503_125404.jpg

Во-вторых, страна чрезвычайно плоская. Не то, что человека – гуся, идущего по полю, видно за километр. Все на виду всегда. Должно быть, пописать по дороге из одной деревни в другую было серьезной задачей. Помню, как меня поразило в описании приключений Веселых Проказников у Кена Кизи, как они гнали автобус от бензоколонки до бензоколонки, потому что ужасно хотелось писать. А просто так на обочине они не могли, а почему – я никак не мог взять в толк. Думал, что от непреодоленной воспитанности. Вот тут, в Голландии, это было бы не от воспитанности, а просто от нежелания делить такой интимный процесс со всеми людьми в радиусе десяти километров вокруг тебя. Спрятаться совершенно негде. Железная дорога долгое время шла вдоль канала, так канал этот был просто даже выше железной дороги. Канал прорыт был в насыпи. С лодки, плывущей по этому каналу, просматривается вся окрестность, вся. Скрыть что-либо можно только за стеной или за забором, скрыть которые не удастся уже никак. Вот я о чем толкую. Четкое разграничение личного и общего. Осознание границ, которые между ними. У нас, что в России, что в Израиле, одна беда с этими границами. То есть, не одна, конечно, а много разных. А у них вот самой географией и историей, капризом природы вот так стало.

Для меня потрясением оказалось, что язык, на котором говорят и пишут в Хертогенбосе, я почти совершенно не понимал. То есть, его надо было начинать учить заново, от наработанного уже голландского оставалось процентов 15 – личные местоимения узнавались, модальные глаголы узнавались, но большинство слов теперь надо было связывать не с немецким и шведским, а с французским, и схема искажений была совсем другая, ее надо было узнавать и усваивать с нуля. В ста километрах от них живут люди, говорящие на похожем, но совершенно другом языке, и они их ни разу не пытались убить! Непостижимо.

Да, а ехали мы туда на выставку, посвященную пятисотлетию со дня смерти Иеронимуса ван Акена по прозвищу Босх. До шестисотлетия со дня рождения ждать долго, а праздника хочется уже при нашей жизни, поэтому и годовщина смерти – вполне себе повод. По этому поводу в местный краеведческий музей (кстати, сам по себе весьма достойный внимания) собрали со всех концов земли, из Прадо, из Лувра, из Венеции, из Вашингтона и Бостона – все известные картины Босха (и некоторые спорные), снабдили мультимедией – сам ведь в жизни не заметишь, пока не обратят твое внимание, что вот там в верхнем левом углу волк задрал крестьянина, а жена его убегает и кричит, а на соседнем холме мужик дудит в волынку, а другой с бабой пляшет под это дело, и что собаки грызут лошадиный череп; и сам ни в жизнь не узнаешь, что за кустом, под которым сутулится св. Иероним, оказывается, выписана была человеческая фигура, а потом закрыта кустом.

Кстати, об искусствоведах 80-го уровня. Незадолго до поездки я наткнулся в интернете на работу одной молодой искусствоведьмы – она прочитала ноты, написанные на заднице грешника вот на той картине, которую вы все, конечно, вспомнили, сыграла их и много думала вслух и письменно об этой музыке, и что она может означать. Некоторые люди умеют находить себе удивительно интересные занятия, не хуже меня, право же. Впрочем, она из Оклахомы; у них там, я слышал, совершенно свой сад земных наслаждений, не похожий ни на что.

По всему городу в неожиданных местах расставили скульптурки персонажей с его картин. По городу и по каналам (я не знал, что одну из рек, на которых стоит этот городок, постепенно застроили домами, улицами и площадями, и по ней теперь водят подземные экскурсии на лодках – в следующий раз обязательно!) ходили костюмированные процессии, но, к сожалению, мы ни одной не застали.DSCF9153.JPG

А сам Босх, конечно, умопомрачителен. В смысле, завораживает. И не столько тем бесконечным и безобразным разнообразием своих бесов – в нашем-то веке, шестьсот лет спустя, видали и слыхали мы много бесовщины, не удивишь нас одним этим – а меня лично совсем другими вещами. Вот этот туннель к свету в “Блаженных и проклятых” – вот на него я могу смотреть бесконечно, начиная чувствовать то, что чувствуют летящие к нему души на картине. Удивительные деревья-горы на заднем плане “Сада земных наслаждений” – это только я подумал, что они соответствуют дням Творения, или это общеизвестный факт? Спираль кавалькады вокруг озера на этой же картине. Такие, большие и не бросающиеся в глаза вещи, завораживают и создают ощущение, что это только мое открытие, что это он написал исключительно для меня, как будто знал, что именно мне нужно увидеть. (Читал, что Венеция вот так же умеет создавать ощущение, что ее видишь на самом деле только ты, что вы с ней наедине. Пожалуй, согласен.)

Вот чем еще я хотел бы заняться в дальнейшей вечности – научиться читать его картины. Понимаю, что видеть в картине текст так же узко и странно, как видеть текст в музыке, но – изображать удовольствие от этого борща уже не вижу смысла, а изменить свои вкусовые пупырышки не знаю, как. До сих пор я не научился или только начал учиться видеть в музыке что-то, кроме текста и вкладывать в нее что-то, кроме текста – это раньше делал, но неосознанно, случайно и стихийно, как обезьяна, колотящая по клавишам печатной машинки. А ведь многие фигуры явно что-то означают, что-то говорят; повторяющиеся в ритмической последовательности символы – это текст. Его можно прочитать, его можно понять, а не только прочувствовать, можно увидеть в нем другие грани. Это как слушать “Страсти по Матфею” Баха, сначала не понимая текста, а потом – понимая. Количество смысловых связей вдруг возрастает на порядки, вдруг открываются новые планы, новые измерения, новые бездны. Вот хочу научиться.

Но билеты в музей были у нас только на девять вечера – еще и эти-то еле взяли. Музей сначала работал до восьми, потом продлили до десяти, а потом уже и до часу ночи, и все равно билетов не хватало, спрос был бешеный. Со всего мира народ собирался на это посмотреть – да и правда, удобнее и дешевле съездить раз в пятьсот лет в Голландию и увидеть там все сразу, чем объезжать весь мир, гоняясь за картинами.

Кружа по городу между домиками, обсаженными цветущими вишнями, я старался выбраться к его окраине. Там, я не то читал, не то слышал, есть парк с заповедными болотами, которые оставлены вот такими, какими они были вот тогда – не то при римлянах, побивших кельтов, не то при франках, побивших саксов, не то при Уленшпигеле, побившем испанцев. Очень хотелось посмотреть на эти болота, хотя бы издалека. Как потом оказалось, я чаял их совсем не в той стороне, и хорошо, что с этого пути меня сбили разные прогулочные обстоятельства. Ведь мы как гуляем: накануне я просматриваю карту города, а потом веду примерно в желаемом мне направлении, но – “смотри, какой симпатичный переулочек? давай-ка туда свернем? А что вон в той подворотне? А на этой улице неудобная брусчатка, шумные итальянцы, открытое кафе – продолжаем прямо.” В лесу это работает плохо, чему еще живы многие, слава Богу, свидетели. (Когда я заблудился под Каннельярви, то в какой-то момент решил: у каждого подосиновика поворачиваю налево, а у каждого подберезовика – направо.) В городах это работает очень хорошо, хотя и не всегда понятно мне.

И сперва я подумал: а вдруг кто-нибудь начнет ругаться, что это за ребенок играется на памятнике. А потом я подумал: уж если какой ребенок и должен играться на этом памятнике, так это вот этот.Неожиданно мы вышли к памятнику. Нетка полезла на камни, а мой внутренний взрослый встревожился: вдруг кто-нибудь начнет шипеть, чего это ребенок играет на памятнике. Присмотревшись, я ответил ему, что если какой-нибудь ребенок здесь имеет право играть на этом памятнике, так это наш. Прочитав сопроводительный текст, я узнал, что километрах в семи отсюда на болотах стоял концлагерь SS для евреев и политических. Оттуда еврейских детей отправляли в Маутхаузен – целыми школами. Лагерь стоял на болотах посреди плоского, как стол, поля, и бежать оттуда не удалось никому.

Теперь на шести треугольниках, выстроенных лучами шестиконечной звезды, играла наша девочка. В центре звезды сгрудились на гранитном столбе понурые бронзовые человечки с чемоданчиками – Нета потрогала их за руки.

Обедали мы в месте под названием Samy's Eetcafé. Я обещал сделать ему антирекламу, и вот, выполняю. Нам пришлось невероятно долго ждать, пока нас обслужат – пару раз про нас явно забывали, и приходилось напоминать; кроме того, у меня осталось впечатление,что нам вообще были там не рады – из-за ребенка, скорее всего. Я к такому, знаете, не привык. Кто не любит нашего чудесного ребенка – наших чудесных детей – тому мы сделаем антирекламу. Нет, еда была вполне достойна, цены в сравнении с нашими выигрывают, потому что проиграть слишком трудно; но они, кажется, были нам не рады, и это я обязан отметить.

А потом мы все-таки вышли в поля. Мы всего лишь перешли дорогу, ограничивающую город, и оказались за городом (как неожиданно). Там протекала речка не то канальчик, по одному берегу которой гуляли овечки, а по другому пролегала асфальтированная дорожка для велосипедистов и бегунов трусцой. Дорожка уходила за горизонт, в сторону городка Вухта, под которым и стоял тот концлагерь. Чуть поодаль в низенькие камыши уходила тропинка на помосте – это, должно быть, и был заповедник. Впрочем, довольно заповедно было и вокруг нас. Сходить с тропинки собакам, например, строго запрещалось, и запрещалось не только табличками, которых хватило бы собакам в Германии, но и проволокой. В кочках гнездилось множество самой разной птицы – мы не видели многих, но слышали, поверх хоров лягушек. Каждые четверть часа колокол на Синт-Янскатедрааль отзванивал какую-то затейливую мелодию; помимо этого время остановилось. Вечерело, и наши тени, по меткому наблюдению Роберта Планта, становились длиннее наших душ.

DSCF9211.JPG

DSCF9204.JPGПо дорожке мы дошли до пляжа на озерце. Купаться не хотелось даже серым гусям с гусятами – они предпочли загорать на вечернем солнышке и пощипывать травку. На песке мужики с азартом играли в волейбол. Чуть дальше от нас подъехавшая на велосипедах команда немолодых девушек под руководством тренерши занялась йогой. Мы обнаружили на пляже невероятной высоты качели – голландцы понимают в качелях! – а Нета опустилась на песочек и заземлилась. Так мы провели не меньше получаса.

Сначала я собирался обогнуть озеро, но потом вспомнил Каннельярви 1996 отказался от этого плана, поняв, что неверно оценил нашу скорость и запасы времени и Плюшиного терпения. Поэтому мы пошли обратно в город тоже через болото. По пути мне удалось сфотографировать взлетающую цаплю, а еще в траве вдруг зашуршало, и из травы ко мне вышел довольно крупный ворон – и сразу ушел.

Солнце совершенно не собиралось закатываться, со шпилей колоколен окрестных городов и сел доносились сигналы разнообразного времени; мы катили коляску с хнычущей Плюшей по асфальтовой дорожке, и нам было хорошо.

IMG_20160503_190057.jpg

Вопреки нашим планам, к выставке Нета не заснула, но Босх ей, наверно, понравился. Много деталей, на которые можно обращать благодарное внимание двухлетнего любителя лошадок, собачек и птичек, и манера письма простая и ясная, без выкрутасов. Я не отметил выше, так хоть сейчас запишу: я узнал, что Босх прекрасный рисовальщик, его лица можно разглядывать бесконечно, даже у самых второстепенных персонажей. А больше всего я не ожидал увидеть вот чего: один триптих – да вот, кажется, именно “Блаженные и проклятые” – стоял в стеклянной витрине посреди зала, и можно было разглядеть тыльную сторону доски. С линиями дерева, с пятнами и многочисленными брызгами разных красок. Вот это был сюрреализм. Не помню, почему я этого не сфотографировал, хотя бы исподтишка.

Но в целом, конечно, без Неты мы бы увидели гораздо больше. Но, с другой стороны, могли ведь и ничего не увидеть.

Нета заснула в обратном поезде, и спала, угулявшись, уже до утра. Я ехал и писал в тетрадке (это была удачная мысль, взять с собой для этих целей тетрадку и ручку, как в старину, как в молодости, в конце XX века: тетрадка влезает в карман; не нужно экономить слова, тыкая пальцем в клавиатурку телефончика, можно нарисовать любую стрелку, если фразы нужно поменять местами; можно зачеркивать и расчеркивать, и получается даже быстрее, чем печатать, благодаря моей стенографической системе сокращений.


Ну, так что же мне не понравилось в Амстердаме? – писал я. Точнее, в амстердаме, который символ и средоточие всего того, что там есть, а больше нигде нет – в том, о чем прежде всего спрашивают люди, узнав, что я еду в Амстердам: ведь не о Спинозе, не о Рембрандте, не о каналах, не об Ост-Индской и Вест-Индской компаниях, не о тюльпанах даже – нет, это о легальных красных фонарях и легальных кофешопах они. Что же меня смущает-зарубает в этом?

Должно быть, мне не импонирует эта холодноватая и мрачноватая упертость в преследовании удовольствия. Все это у них тут как-то на мой вкус чересчур сурово и брутально. Со мною это, то, что я видел здесь, не разговаривает. Ведь в траве важен не один лишь процент ТГК. Мудрые старцы говаривали: одна хапка в хорошей компании торкнет сильнее, чем целый косяк, выдутый в одно жало. И в сексе важно не только то, что видимо. И даже в этом, видимом – ну, есть же, в конце концов, другие формы, кроме высоких сапог и фуражек, есть-есть, я знаю – почему же у дверей тутошних клубов только вот эта, повсеместно? Почему все вот так у них тут?

Ответов у меня даже два. Первый: а вот так влияет легализация. Вот так действует разрешенность – она убивает что-то тонкое, неощутимое. Какую-то праздничность, сакральность, обособленность от обыденной жизни, от будней. Второй: я вижу только это по какой-то причине, которая находится внутри меня, а другое существует, но я его не вижу. В таком случае эту причину надо найти и застрелить, как собирался сделать Зафод Библброкс с тем, что Триллиан считает более важным, чем его персона.

Ночной Амстердам, даже в центре, очень темен и тих. Фонарей достаточно много, но они не такие безудержно яркие, как у нас, не торжественные, не фанфаронят. Они освещают себе ровно столько, сколько нужно. И тишина: никто не мешает жить своим соседям. В Нью-Йорке я впервые заметил это (конечно, не в нашем Бед-Стюе, где вечерина на соседском крыльце гуляла с 11 дня до трех ночи, тем паче в пятницу, когда соседям наутро особенно не надо было идти на работу) и объяснил себе, что люди живут в таком напряжении, в таком количестве и в таком разнообразии, что все, кто не мог сдержаться, уже попросту на том свете – естественный отбор позволяет выжить только тем, кто умеет себя вести по отношению к соседям. Сейчас я не так уже уверен в этой своей теории, но лучшей у меня пока нет.

Еще я думал – вспоминая залитые вечерним солнцем болота под Ден Босом, где тени наши вытянулись на десятки метров по изумрудной траве, кочкам и тростникам (“Так между ив я шел, свою печаль сопровождая…”), а на другом бережку между овцами гуляли два зайца (окей, может быть, это все-таки были кролики, но вряд ли) – думал я, что не удивительно отсутствие в Голландии Сопротивления, вот этот конформизм. Попробуй-ка, попартизань на этих плоскостях, где все у всех на виду. Во времена Тиля Уленшпигеля (кстати, надо перечитать) деревьев было явно больше, а канавы были глубже, да и люди были сильно ниже ростом, иначе я вообще не понимаю, как было возможно то, что описывается там.

AMS2016-4

Jun. 5th, 2016 10:50 pm
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
https://docs.google.com/document/d/1q_r_7SBX7JH--D42ao-QpKD-1kpqOOqqxlfg8adDyNU/edit#heading=h.ihwkr2d0gcig

День 4. Зикенхуйс “Бовен-Эй”. Северные районы. Йордан. Ночная прогулка.

А вот следующий день у нас начался неожиданно и прошел нестандартно. Часов около шести утра Нету начало рвать водой и желчью. Она очень перепугалась, да и мы, понятно, тоже. Она засыпала на четверть часа, а потом все начиналось снова. Стоило ей попить воды, и все начиналось снова. Она была очень слаба, даже сидеть ей было мучительно. Лицо ее стало похоже на дельфтский фаянс – белое-белое, и под тонкой белой-белой кожей голубые вены.

По счастью, хозяин наш уже или еще был дома, и я разузнал у него адрес ближайшей больницы и телефон такси. Запасшись хозяйскими полотенцами и собрав больничную сумку на срок от часа до двух-трех дней (а я не говорил еще, что у нас черный пояс по пап-мам-кунг-фу?), мы поехали туда. Это оказалось недалеко. Шофера звали Мухаммад, и он во время езды разговаривал по телефону через спикер на иракском арабском, с большим количеством “ж”, “жь” и “жьж”.

В больнице мы отправились в приемный покой и объяснили наш случай. Сперва нам сообщили, что госпитализация будет нам стоить €495, но потом к окошку с той стороны подошла медсестра, лучше говорившая по-английски, и сказала: “Принять-то мы вас можем, но зачем? С тем же успехом можно пойти на прием к врачу, это будет стоить €120. Но, с другой стороны, что вам сделает врач? Ребенок в сознании, ребенок реагирует, у ребенка нет температуры (а мы всегда возим с собой градусник, да). Угрозы для жизни нет. Давайте ей пить…” – “А все же сразу выходит обратно!” – “Ну, и пусть выходит, это даже хорошо, промывает ей там все.” – “А обезвоживание?!” Но оказалось, что в стране, которая всю жизнь стоит по колено в воде, в обезвоживание не очень верят. У нас это первейший страх при любой рвоте и поносе, у нас Нета давно уже лежала бы под капельницей, а здесь пожали плечами: “Ну, купите в нашей аптеке регидратант, он без рецепта. А еще будет славно, если вы купите,” – понизив голос, – “но только не в нашем буфете, там все дико дорого, а вот в супере через дорогу – соленые крекеры и будете ей давать. Соль удержит воду. Поправляйтесь!”

Мы последовали совету.

Посидели в вестибюле еще с полчаса, состояние Неты улучшалось, хотя и очень медленно, но мы и сами понимали, что опасности нет, есть только большая неприятность. Я развел ей регидратант, точно такой, какого у нас дома просто завались, стратегический запас образовался от прошлых детских желудочных вирусов, но мне отчего-то в голову не приходило взять его в походную аптечку. Выпили кофе. Посадили Нету в коляску, даже положили, и двинулись к югу, в сторону нашего дома, пешком.

Так мы познакомились – поверхностно – с северными предместьями Амстердама, не парадными, но очень живыми. IMG_20160502_124511.jpg

Домики в этой местности двух-трех-этажные, видимо, дуплексы. На вид им лет двадцать, самое большее. Может быть, даже и десять. Стоят они в полях, на бережках каналов. Вдалеке к востоку за футбольным полем виднелась мельница. К одному из домиков пристроена была конюшня или, точнее, понюшня: у входа пощипывали травку два пони. С одним играли недавно вернувшиеся из школы дети. Улицы были названы сначала именами олимпийских чемпионов какой-то олимпиады – из разных стран, и на каждом углу висела табличка, немного рассказывавшая о каждом, а потом – названиями цветов.

У домиков, выходивших на канал, непременно были привязаны лодки. Наверно, у каждого жителя такого домика в голове есть три карты – как у нас есть карта общественного транспорта и карта дорог для машины, со всеми их преимуществами и недостатками каждого маршрута, с местами и часами пробок, с парковками, с более приятными и менее приятными путями, так у них есть еще карта каналов для лодок. По этим каналам и рекам ведь, говорят, можно пройти до самой Швейцарии.

Придя к себе домой, на базу, мы отдохнули еще с часик. Плюша чувствовала себя лучше, ее уже не рвало после каждого глотка воды. Обезвоживания мы уже не боялись. Что-то не то начало твориться и в животе у меня, и я принял наше вечное русскоязычное лекарство на все случаи животной жизни – активированный уголь. Закрепив это дело патриотическим кальбетеном. Даже не знаю, что про нас подумал хозяин, найдя эти таблетки – черные и розовые с надписями непонятными буквами – на столике, где он накрывал нам завтрак, а я забыл их убрать.

Затем мы все-таки решились на вылазку в город, отправившись в уголок, где мы до сих пор еще не были. Как-то все три первые дня мы крутились в восточной части, а западную – Йордан – даже не видели. Поэтому сейчас мы двинулись прямо туда. Нетуся сидела в коляске слабенькая и бедненькая, но на улице ей было явно лучше, чем дома.

Мы увидели, кстати, как работает шлюз, через который мы переходили всегда по узенькому мостику. Натурально, в будочке сидел дядька в форменной белой рубашке, и каким-то образом с ним переговаривались с катерков, которым непременно нужно было из Эя попасть в Нордхолландканаал и наоборот. Вся процедура заняла минут 10.

DSCF9141.JPGАкля на экскурсии еще говорил, что самая уважаемая профессия из строительных и домохозяйственных в Амстердаме – это стекольщик. Потому что дома стоят на сваях, сваи забиты в болото, дома давят друг на друга, и угловые дома выпирают, и прямые углы там не то что не в почете, а просто не случаются, и вырезать стекло приходится не прямоугольником и не параллелограммом, а совсем уж непростой, уникальной фигурой.

Мы увидели вторую после паспортного контроля в аэропорту очередь в Амстердаме – очередь в музей-дом Анны Франк. Стояло человек сто, и стояли они, должно быть, никак не меньше часа. В чем причина такой популярности именно этого музея, я понять не могу. Может быть, они там все это проходят в школе, и для них это все равно как для нас… впрочем, я не знаю, что сейчас проходят в школе по литературе у нас. В наше время это, наверно, был бы… впрочем, я очень плохо помню школьный курс литературы, потому что читал на уроках совсем другие книги, а на сочинениях учился именно писать сочинения, а не анализировать прочитанное. Написать качественное сочинение, вовсе не читая произведения, считалось особым достижением, и я достигал. В общем, может быть, это для них такой привет из детства. Вдруг всплывает в памяти знакомое имя – “Анна Франк? Та самая? Не может быть! Она была на самом деле? Жила вот в этом доме? Невероятно! Непременно надо зайти.” Может быть, им вообще в школе не рассказывают, что она была еврейка. Все остальные предположения выглядят еще более надуманными – что они идут в этот дом-музей, чтобы лично прочувствовать холокост? да ла-адно.

На другом берегу канала мы нашли три музейчика, в которые не было очереди. Один был музей коров – точнее, сувениров и статуэток на тему коров.

IMG_20160502_190117.jpg

Но он был уже закрыт.

Музей тюльпанов.Другой был музей тюльпанов. Там за магазином уходила куда-то наверх лестница, где, видимо, и находилась экспозиция. Деньги брались за вход вот туда. Мы оставили гештальт открытым на следующий раз и наверх коляску не потащили, удовольствовавшись сувенирами из магазина. Изделия там действительно были на уровне, некоторые вазы не уступали фирменной лавочке дельфтского фаянса вот в той башне, что на мосту к востоку от цветочного рынка, на который мы отчего-то так и не попали во второй раз. Нельзя, братцы, нельзя откладывать что бы то ни было на потом в нашем динамичном мире, надо все делать, пока помнишь, и брать, пока видишь.

Кстати, по информации все того же Акли, луковицы тюльпанов в Израиль ввозить можно, как и другие посевные материалы, при условии, что на них нет земли. Вот в земле или с землей – не надо ввозить. Причем, это и я вас тоже прошу: не надо. Страна у нас маленькая, теплая, всякая дрянь распространяется быстро, и удерживать ее трудно. Хватит с нас афганских скворцов.

Следующим по ходу был музей сыра, где мы как-то даже ничего не купили: вот не понравилось нам ничего. Тем более, что вполне достаточно прекрасные на наш неизбалованный вкус сыры всегда можно купить в ближайшем к гостинице супермаркете, по ценам вдесятеро более приемлемым.

Дальнейшее наше путешествие не сопровождалось уже никакими опознанными достопримечательностями. Разве что в какой-то момент я вдруг прочитал на подворотне табличку West-Indisch Huis, но не уверен, что штаб-квартира Вест-Индской компании находилась именно там. Да мало ли. Куда важнее было то, что Нета к этому времени ожила и изъявила желание прогуляться пешком. И мы шли вдоль канала долго-долго, забираясь на крылечки и спускаясь в полуподвальчики, присаживаясь на ступеньки и выбегая на проезжую часть, где не дремали хищные, быстрые и тихие, как совы, велосипеды.


Уложив же своих девчонок, изрядно умотанных этим нездоровым днем, я отправился в одиночное плавание на южный берег. Без особой определенной цели. Побродить, пофилософствовать, может быть, понаблюдать что-нибудь в ночном городе. Приключений мне не хотелось, но погулять вот хотелось. Как в молодости, как некогда. Может быть, поразбираться в себе, да.

На паром вместе с толпой пешеходов, велосипедистов и наездников мопедов, мотоциклов и мотороллеров въехал маленький двухместный электромобильчик из тех, что встречались нам на улицах. Видимо, здесь он числится четырехколесным мопедом с крышей, потому что на пароме ему никто не удивился. Внутри сидел гуманоид неизвестного пола (скорее, мужского) и возраста (скорее, среднего) в сине-фиолетовом парике и играл на гитаре. Ему было тесновато там с гитарой, но он не сдавался и играл что-то, по аккордам похожее на Боба Дилана. Звук в задраенные окна совершенно не проходил.

Сойдя на берег, я направился, куда глаза глядят, но больше в сторону Йордана, не очень-то изведанного нами. Куда-то, в общем, к западу от Дамрака.


Наверно, в каждом достаточно старом городе, подумал я, должна быть Старая Новая улица. Это, наверно, такой клуб, и Амстердам в нем членствует.

В каждом уважающем себя городе должна быть Старая Новая улица. Это, наверно, такой клуб.

Я шел берегом канала, в очередной раз думая, как бы я парковал здесь машину, не падая в воду, и мысленно сравнивал схему амстердамских каналов и проспектов со схемой речек, каналов и проспектов Петербурга. Вот оно что, думал я, вот же что хотел соорудить Петр на левом берегу, когда на правом не вышло. Херренграхт – Мойка, Кайзерграхт – Фонтанка, Принсенграхт – Обводный канал. Адмиралтейство – на месте центрального вокзала; ну, или на месте Адмиралтейтс. А правый берег, должно быть, не пошел из-за шведского наследия, Ниена вот этого всякого, который в эту схему никак не вписывался и вообще был вражеским, его проще было стереть и забыть, чем освоить. Вот, значит, оно что. Попытка не удалась, но попытка, несомненно, зачетная. Есть один уголок на Оудезейдс Форбургвал, который ну очень напоминает Грибоканал возле Сенной. Очень напоминает. Но в другом изводе.

А из верхнего окна самого симпатичного дома возле моста симпатичная девушка вытряхивала половик. Она не без труда подняла форточку в нижней части окна, устроенного на вот этот диковинный – английский, кажется – манер. Ее молодой человек в сером пиджаке ходил по комнате с телефоном в руках. Обстановка в комнате была студенческой, хотя размеры и высота потолка – вполне буржуазными.


Уви"Чаю жизни иной".дев на входе в кофешоп табличку “Have you ID ready”, я, не задумываясь, просканировал мысленно свои карманы и мысленно вздохнул: забыл дома. Спустя минуту, не раньше, проявилась мысль: а что, меня могут принять за несовершеннолетнего? А от этого я погрузился в задумчивость уже совсем, и даже взгрустнул легонько. Вышел из этой задумчивости я, только прочитав на фронтоне паперти небольшой церкви “Spes altera vitæ” и переведя – просто всплыло в сознании, без четкого понимания склонений и падежей – “Чаю жизни иной”.

Еще я подумал, глядя по сторонам, что – мы хотели спросить об этом хозяина, но отношения настолько доверительные как-то не завязались – голландскому папе для воспитания отпрыска в правильном духе достаточно просто взять его сюда, в этот квартал, каким-нибудь субботним вечером и спросить: “Сынок! Ты хочешь стать таким, как вот эти туристы? Нет? Тогда учись хорошенько, выбрось из головы этих глупостей, трудись, будь честен с заказчиками, не давай никому сесть тебе на голову, и весь мир будет твоим. Как в XVII веке.”

А еще я хотел перекусить чего-нибудь местного, но не нашел – не нашли мы его за все эти дни, ничего местного из области еды. Европа, по крайней мере, Северная, похоже, рассталась со своей национальной кухней без особых сожалений. Надо думать, тому есть простые и понятные причины.

Так закончился этот день, а наутро мы ехали в Хертогенбос – кажется, так, но уж явно не Чертоген-Босх, как тоже можно прочитать, если только захотеть.

AMS-2016-3

Jun. 5th, 2016 10:43 pm
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
https://docs.google.com/document/d/1q_r_7SBX7JH--D42ao-QpKD-1kpqOOqqxlfg8adDyNU/edit#heading=h.29ojnaxfo6s2

День 3. Зоопарк “Artis”

Следующий день мы, несколько неожиданно для самих себя, почти полностью провели в зоопарке.

IMG_20160501_115901.jpgНазвание зоопарка “Артис” – это сокращение, полностью он назывался Natura Artis Magistra, “Природа – учительница творчества”, но слово Artis было написано большими буквами и в середине, и амстердамцы, с присущей им выдумкой, решили, что это и есть название зоопарка. Изнутри этот зоопарк значительно больше, чем снаружи. Обойти его вокруг можно бодрым шагом минут за двадцать, ну, тридцать, а внутри мы прогуляли до самого закрытия, и примерно четверть даже не нашли. Весь он был очень, очень зеленый и яркий, потому что с утра светило солнце, вопреки прогнозам, и распустились все тюльпаны и все вишни – под розовою пеною вишневого цвета сидел симпатичнейший древний японский Будда, устраняя вокруг себя суету и страдания. Жирафы щипали сено из высоко прицепленных к столбам корзинок. Тюлени развлекались тем, что уплывали в дальний, темный угол своего бассейна, а потом величаво, но пугающе быстро плыли прямо на зрителей, кто на спине, кто на животе, и у самого-самого стекла ловко разворачивались и, почти незаметно махнув ластами, уносились обратно в дальний угол. В бабочнике я заснял парный танец двух небольших, но очень сиреневых бабочек – других таких я там не увидел, огромные голубые – это пожалуйста, а сиреневых вот не было больше – и еще, улучив момент, когда никто не смотрел, нырнул под листву антуриумов и выхватил оттуда крыло вот этой огромной голубой бабочки, явно уже ей не нужное, и спрятал под чехол мобильника – для Мируси.

Все вольеры и блоки клеток уединены – они разделяются живыми изгородями, купами кустов и деревьев, и каждый уголок очень сам по себе, что и создает ощущение необычайного простора. Я того же хотел добиться в своем садике, и добился отчасти.

Когда же пришло время укладывать Плюшу на дневной сон, нам подвернулось чудное местечко – между двумя научными корпусами, через окна которых можно было заглянуть в комнаты с микроскопами, недореставрированными чучелами, детскими стульчиками и книжками, располагался крошечный квадратик зеленой травы с розовым деревом посередине. Это был почти самый угол зоопарка, и громко кричащие дети сюда почти не доходили. На одной из трех, стоявших покоем, скамеек, уже сидела голландская бабушка, хотя, скорее, няня. Она сняла туфли и вытянула на траву босые, немало повидавшие ноги. Третья скамейка была в тени, и ее мы оставили желающим. Мы достали купленные вчера суши на вынос, кстати, исключительно вкусные, рекомендую, и больше часа просидели там, нежась на солнце, слушая колокола на Мюйдерпорте, улыбаясь проплывающим по Мюйдерграхту лодкам с отдыхающими. Где-то вдалеке шла первомайская демонстрация, как положено, с красными флагами, полицией и мегафонами. От нас это было очень далеко.

DSCF9077.JPG

Посреди нашего пятачка стояло дерево с розовыми листьями, а на дереве сидела бронзовая сова. Табличка гласила, что дерево это подарили работники зоопарка своему любимому зоопарку в день 185-летия, и что дерево символизирует рост и развитие, а сова мудрость и shrewdness – працелюбнiсть i незакомплексованiсть тва бережливость, я так понимаю.

А потом мимо прошли итальянцы, и Плюша проснулась. И мы пошли дальше.

Кстати, вот еще одна история на занимающую меня тему межчеловеческих отношений. Черноногие пингвины, населяющие побережья юга Африки – моногамны. Образуют в молодости пару – и на всю жизнь. Но если в популяции не хватает самок, что случается, по-видимому, нередко – пары на всю жизнь образуют самцы. Как они оформляют свои отношения, строят ли гнезда (наверно ведь строят, если вообще пингвины этим занимаются), растят ли совместно птенцов, наследуют ли друг другу имущество и могут ли в суде отказаться давать показания на своего партнера – об этом таблички умалчивали, но сказанного было достаточно, чтобы заставить меня задуматься. Я ведь считал, что это придумали совсем недавно, что это проблема нашего, максимум предшествующего нам поколения. А пингвины уже не один миллион лет с этим живут. И, кстати, ничего. Пингвины млели под первомайским солнцем, в воду им не хотелось. Один у них был явно вожак – если он вставал и куда-нибудь шел, то все вставали и шли в основном вокруг него, но туда, куда шел он. У пингвинов на крыльях были разноцветные фенечки с кодом.

Животные здесь гораздо ближе к зрителям, чем где-либо еще. Мармозетки бродят по лианам у тебя над головой безо всякой решетки, стеклянной крыши или сетки, ящерица свесилась с листа и перебирала синими пальцами передних лап прямо перед оторопевшей Нетусей, не говоря уже о бабочках и каких-то очаровательных черных птичках с залихватскими белыми усами, которые садились почти что прямо на нас. Слон в старинном, обвешанном довоенными черно-белыми фотографиями слоновнике просовывал хобот между толстых трубок решетки, вытаскивал из бака клок за клоком сено и отправлял себе в рот. Второй слон из соседнего отсека вытянул к нему в отсек один лишь хобот, как перископ подводной лодки. Лев спал, задрав на колонну ногу, точь-в-точь, как покойный Собака.

Из всех зверей в этот раз меня больше всего тронули альпийские сурки. Кажется, я вовсе не видел их прежде. Видимо, в Библии они не упоминаются, и иерусалимский Библейский зоопарк не счел их предметом своего профиля, а в ленинградском то ли не было их, то ли я их не помню. Один сурок подпрыгивал и ловил нижнюю еловую ветку, другой хватал ее, и оба принимались объедать с нее пыльные, но богатые витаминами иголки, время от времени эротично подергивая хвостиком. Другие сурки рыли норы, кидаясь в нас с Плюшей непривычно серого цвета землей.

А уже выйдя из зоопарка, мы увидели на ступеньках кем-то забытого, а кем-то заботливо посаженного на видное место плюшевого мишку.

DSCF9108.JPG


Велосипедные и мотоциклетные шлемы, отметил я себе, здесь практически никто не носит. Надевают их некоторые дети, явно для красоты и солидности. Может быть, это снова голландский характер. А может быть, опасности езды без шлема, о которых нам тут много рассказывают, несколько преувеличены.

Притом, что мотоцикл даже предпочтительнее велосипеда – потому что велосипед подкрадывается на той же скорости, но бесшумно.

AMS2016-2

Jun. 5th, 2016 10:39 pm
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
https://docs.google.com/document/d/1q_r_7SBX7JH--D42ao-QpKD-1kpqOOqqxlfg8adDyNU/edit#heading=h.s8rrp0dhec89

День 2. Музей мореходства. Ботанический сад.

Утром в субботу наш хозяин со своим сыном уехали на север, в дюны. Куда-то на острова, где, по его словам, до сих пор живут, как в 1970-х – двери не запирают, велосипеды не пристегивают.

А мы отправились в музей морской истории – так он называется по-английски, а по-голландски это будет, я так думаю, “музей корабельного дела”. К Ван-Гогу мы сами не хотели – он, конечно, человек необычайный и художник прекрасный, но в каждой же поликлинике, в каждой же страховой конторе висят эти его подсолнухи и что-то там еще, глаза намозолило. В музеи эротики и проституции, во-первых, диковато идти с двухлетним ребенком – да может быть, и запрещено, у них там насчет этого строго; а, во-вторых, видел я такой музей, например, в Барселоне, и очень мало там было такого, чего бы я не знал, хотя, правду сказать, было, особенно по части археологии и этнографии. Музей истории города был бы, наверно, тоже кстати, но почему-то не всплыл в сознании. Значит, остается на следующий раз. А сегодня, значит – корабельного дела.

Интересно, вот слово само “корабль” – оно откуда взялось вообще?

По пути мы прошли немало домов на баржах, и я с огромным аппетитом их фотографировал.IMG_20160430_105607.jpgIMG_20160430_105714.jpg

В музее многое пришлось пропустить, потому что, опять же, мы должны были все время прикидывать, какую выставку и экспозицию Нетуся выдержит, а может испугаться или заскучать и начать капризничать, страдать и всячески вызывать муки родительской совести. А мы ведь не страдать ехали.IMG_20160430_120800.jpg

Мы посмотрели про китобойный промысел, Ост-Индскую Компанию, носовые фигуры и навигацию, экспозицию о жизни на корабле раньше и сейчас (что общего, что изменилось) для детей; японский фарфор пришлось пропустить (тем более, Акля сказал, что удешевленная его версия стала дельфтским фарфором, удешевленная версия этого – фарфором завода им. Ломоносова (вспомнилась некрасивая история о том, как Ломоносов всю дорогу только пил и подписывал бумажки, а Виноградов изобретал технологию фарфора, а потом вся честь и награды ушли Ломоносову, потому что у него кулачищи были во и связи, где надо – за что купил, за то и продаю, а правда, или нет, не знаю), а удешевленная версия, в свою очередь, этого – знаменитой гжелью. За что купил, опять же, за то и продаю).

И еще мы, конечно, залезли на корабль. У музея – а это в старину и было адмиралтейство (кстати, слово тоже голландское, не “адмирал”, это-то арабское, как известно, а вот “-тейство”, Admiralteits) – пришвартованы четыре корабля. Один – супершикарная яхта миллиардера, на которой снаружи видны только бассейн на верхней палубе и черный вертолет на нижней, а что там есть внутри – стану миллиардером, расскажу. Второй – реплика торгового корабля Ост-Индской компании. Третий – шлюп, принадлежавший (а может, и сейчас, может, я не так понял) королевской семье и ходивший как по морю, так и по каналам. Мы залезли на второй.

20160430_131037.jpgИ, ты знаешь, читатель, я понял, что моряком на парусном флоте быть я больше не хочу. Вот в детстве хотел, а сейчас, пожалуй, вот нет. Во-первых, я стал совершенно скверно чувствовать качку. Нет, настоящей морской качки я никогда еще не пробовал, но после четырех часов самолета и двух ночей на барже меня качает все время, и мне это неприятно. Качать начинает сильнее в замкнутых помещениях – на улице легче, но и там нет-нет да и почувствуешь какую-то зыбкость поверхностей, к надежной твердости и неподвижности которых так привык. И, нет, любезный и любознательный читатель, чего-нибудь такого – не пил, елы-палы, нет. Во-вторых, лазить по вантам и сидеть на клотике – не тянет. Физически вполне могу, но желания не возникает. Ладно, может быть, я не выспался и был хмурый от этого, а если бы вышло солнце, так я бы, может быть, первый загорланил “Эй, приятель, живей заворачивай парус, фи-фа-ле-рало!” и быстро-быстро начал бы карабкаться на рею, чтобы вздернуть на нее какого-нибудь негодяя-креола. В-третьих, мне совсем не улыбается перспектива провести три-четыре месяца в чересчур тесной компании мужчин, запертых в небольшом объеме. Вот это не мое. Мне очень хочется побывать в открытом море, чтобы посмотреть на звезды во всем великолепном изобилии, без световой поллюции, особенно сильной там, где я сейчас живу, – но вот стать моряком я сейчас не хочу.


Затем Нетусе надо было спать, и мы направились в ботанический сад, названный с присущей этому народу фантазией De Hortus. У нас становится хорошей традицией в каждом городе посещать ботанический сад. Наверно, это уже не дань детству, а часть моей натуры. И, может быть, если бы работа с растениями оплачивалась так же существенно, как моя работа с компьютерами, я был бы более счастлив, ухаживая за какой-нибудь оранжереей или климатической зоной. Но, возможно, что и нет. Отчего-то же мне кажется, что у соседей все растет, а у меня чахнет, хотя объективно это, скорее всего, не всегда так.20160430_141147.jpg

В ботаническом саду я увидел первые сто сортов тюльпанов и, кажется, все их сфотографировал. Не из аккуратности, вовсе нет – от обалдения и восторга. Про тюльпаны ты, мой просвещенный читатель, конечно, знаешь побольше моего, поэтому чего рассказывать. Для меня по-прежнему остается загадкой, как удалось сформировать такой спрос на эти цветы. Как работал этот маркетинг? Все остальное более-менее как раз понятно – и про вирус, занесенный с землей, и про сам-три ежегодно, и про три-четыре луковицы по цене корабля или дома на Херенграхте. Все понятно, разве что вот только почему мои-то луковицы не растроились? Хотя, я ведь и забыл про них, признаться, высаженных под забором. А ухаживать-то может быть все-таки надо было. Ну, хотя бы помнить.

Ну, что это, скорее всего, самый старый и самый маленький ботанический сад в Европе, можно и в Википедии прочитать. Что он очень милый – я вам отвечаю.

В нем растет, в частности, одна сосна – сосна Воллеми, которых нашли всего шесть десятков деревьев в бесплодных горах километрах в 200 от Сиднея, а до того считали, что она уже 240 миллионов лет как ископаемая. Обнаружив такое сокровище, ученые разослали семена по всем серьезным ботаническим садам мира, чтобы уменьшить шансы потерять вид: а то, говорят, одна буря, какой-нибудь вирус или какая-нибудь левая бабочка, и пиши пропало. Дерево стоит в клетке, и клетка закрыта на большой висячий замок. Но табличка обещает, что в 2006 году каждый садовод сможет получить ее семена и оковы рухнут. Но действительность как-то не отражает.

А еще в этом ботаническом саду есть оранжерея саговников. Вот не садовников, а вот саговников, Cycadaceae. В этой оранжерее стоит самое старое горшковое растение в мире – если повар нам не врет, то этот саговник 300 лет назад привезли в этот ботанический сад, а он к тому времени уже был говорящ уже был вполне взрослым саговником. И вот какая трогательная штука: этот саговник – он саговник, а напротив него поставили того же вида саговницу, и она моложе – она в этой оранжерее всего лет двести. Работники ботанического сада их опыляют вручную – в природе это выполняют какие-то диковинные жуки – а семена рассылают по садам всего мира. На всякий случай. Вот “ахцик эр ун зибецик зи”, да и только.

А в соседнем зале – настоящая драма и даже трагедия. Там саговник, найденный в конце XIX в. в Южной Африке, и он саговник, а саговницы их рода, судя по всему, вымерли, и довольно давно. По счастью, он может размножаться черенками, но, друзья мои – вы же сами понимаете. И подруги, да.

Еще мы там посетили бабочник и оранжерею разных тропиков, в которой вдруг автоматика начала закрывать верхние форточки, и я просто вздрогнул, настолько это был знакомый с детства звук. Наверно, в Удельном стояли те же моторы.


Следующим нашим пунктом был детский игровой комплекс “ТунФан”, устроенный в неиспользуемом автомобильном туннеле под площадью близ Португальской синагоги. Вот между Португальской синагогой и собором св. Эгидия, под землей. Очень славное место, где можно провести пару-тройку часов с уставшими от родительских прихотей и выходок детьми, притом совсем недорого.20160430_160549.jpg

Забегая вперед, вздохну, конечно, что лучше бы нам было туда не ходить. Но, вернувшись назад, отмечу вот что.

При всем том, что принято думать – и, что скрывать, я тоже порою так думал и говорил – о современной Европе, ее пораженчестве, нежизнеспособности, “гейропа” вот эта вся – в уголке для двухлеток Нета облюбовала себе один мягкий стульчик, креслице поролоновое в дерматине. Села в него и сидела, настороженно улыбаясь мне и опасливо поглядывая на скачущих и вопящих бойких негритят и арапчат.

Увеселительное это заведение, должно быть, из-за демократических цен, а может быть, по субботнему дню, заполнено было преимущественно вот ими. Большие семьи и хамулы, теток по десять, и у каждой ребятенков по четыре-пять, занимали длинные столы и скамейки. Мамаши оживленно общались своим женским общением, по ходу дела передавая молодому поколению традиционные ценности и какие-то закусочки, редкие мужчины делали вид, что они здесь случайно. Угадывалась Северная Африка, Западная Африка, слышалась арабская речь, но большинства языков угадать я не мог. Попадались и монголоиды – как раз папы с одним-двумя отпрысками, корейцы или японцы – они в основном молчали, а на глаз я их не различаю. Нас, кавказцев, было процентов 20-25.

Потом мы по каким-то причинам отошли с этого места, а тем временем две блондинки лет четырех начали устраивать себе под лестницей комнатку и стаскивать туда всю мебель, которая была им доступна. Вернувшись, Нета быстро нашла свой любезный стульчик в их комнате и потянулась к нему, потянув туда, конечно, и меня.

У Неты практически нету еще опыта общения со сверстниками. Во-первых, с одной стороны, по речевому и когнитивному развитию она этих сверстников опережает минимум на полгода, и поэтому те, кто ровня ей когнитивно, физически крупнее ее примерно на корпус. С другой же стороны она ограничена русским языком, а на иврите знает примерно столько же слов, сколько, например, Фаворов. Фаворову было бы непросто общаться с ивритоязычными детьми, при всех его талантах. А во-вторых, на нашей детской площадке детей практически нет. Они все в садиках. Семей, которые могут позволить себе няню, бабушку на полную ставку или тем более неработающего родителя, крайне мало в нашей стране, и даже в нашей в целом состоятельной, но много работающей деревне. Есть мальчик Даник, который еще не очень говорит, но уже очень мальчик, и Нете с ним нравится, но нелегко. Есть две близняшки, которых Вера за глаза именует “мордоворотками”, и с ними полноценного общения тоже как-то не складывается.

И вот мы с ней идем к этому стульчику, и я прокручиваю в голове три или четыре стратегии развития этого конфликта интересов – от применения грубой взрослой силы, включения морды кирпичом и довления авторитетом и до полной капитуляции и переключения Неты на другие, более свободные экологические ниши.

А девочки спросили: “Она хочет этот стул?” Слово “стул” по-голландски так и будет “стул”, поэтому я понял. Я сказал: “Ja” и поблагодарил по-английски, “bedankt” я в тот день еще не знал. Девочки по-английски знали только “yes” и произнесли это слово несколько насмешливо, но стул Нете освободили, и она торжествующе в него уселась.

В нашем пассионарном и жизнестойком Израиле такой выход был бы невообразим. У нас хорошо еще, если не пришлось бы ругаться с родителям всякими обидными словами, и очень разное психологическое насилие с этими родителями маячило бы на горизонте. А здесь – непостижимым для меня образом эти девочки лет четырех владеют тайной win-win, секретом взаимовыгодного компромисса. Их этому научили. Ведь все разошлись довольные: Нета была счастлива столько, сколько ей был нужен этот стульчик, после чего девочки забрали его к себе обратно. Девочки нисколько не чувствовали себя обиженными или, точнее, пониженными в статусе из-за того, что уступили кому-то что-то. Скорее, даже наоборот, но это, кажется, уже мои измышления, а не наблюдения.

Я вспомнил свой детский сад, и у меня невольно навернулись слезы. (Это, кстати, правда.) Я никогда никому не хотел плохого, но делать плохое другому там было не просто нормой, а доблестью, а вот уступать, пусть ради взаимной выгоды, считалось поступком низким, роняющим достоинство. Отрицательный естественный отбор; сохранение и культивирование худших черт; победит подлейший, и он научит своих детей побеждать.

А у них эволюция идет вот так, и это внушает надежду, поверх всех причитаний о скорой гибели европейской цивилизации. С такими детьми, которые в четыре года умеют так решать конфликты, раньше кто-нибудь другой сгинет и пропадет.


И, кстати, вот там мы впервые поняли, что голландцы – это не немцы. Мы попросили в буфете тарелку оладушек – кажется, это голландское традиционное блюдо, как вот наш фалафель – они на вид совершенно такие, как вот Вера жарит дома в иное субботнее утро, и Плюша им очень обрадовалась. А продавщица – арабка, кстати, судя по платку, хотя судя по цвету платка, может быть, и турчанка или курдия – говорит “да ладно, берите так, я уже кассу закрыла, не открывать же ее теперь. Да вы не выбирайте, женщина, берите все, что осталось, раз они вам так нравятся.” Пять евро, если не подводит память. В нашей пассионарной стране двадцать шекелей вам так легко не спустят.

Но в Германии вас попросят из вагона второго класса, если у вас билет в первый класс – Марк Твен не выдумывал, это до сих пор так работает. Там, чтобы коровы не выходили на шоссе, вдоль шоссе ставят таблички с надписью “коровам проход запрещен”. Сам видел. Для особо несознательных или недавно эмигрировавших коров надпись сопровождают рисунком, который не оставляет сомнений. В Германии все строго. В Голландии – не все, и есть место для личной ответственности и инициативы. О причинах этого я размышлял вслух долго, но недостаточно основанно.

Во второй раз мы с этим встретились в полюбившейся нам “Вагамаме” на Центральном вокзале. Для супа, японского или корейского, там выдают такие прикольные поварешки лакированного дерева. Вере они ужасно понравились, и она спросила у начальника смены, который по раннему времени и небольшому наплыву посетителей сам нас обслуживал, нельзя ли у них купить такую поварешку, дескать, ребенку она ужасно понравилась. Ребенок сделал очаровательное личико. Начсмены улыбнулся и сказал: “Да ладно, берите так. Только давайте я сам вам ее в сумку положу, чтобы никто не подумал чего дурного.” Да так и сделал. В Германии, думаю, он вообще бы не понял, о чем идет речь, как не понял нас Эран в Канаде, когда мы спросили, что будет с тем, кто пьет пиво в парке в открытую, а поняв, промолвил: “Я, право, не знаю. Так никто не делает!”


Остаток вечера мы отдыхали в сквере за Португальской синагогой. Там развлекалась с хозяином собачка по имени Тельма (“een mesje”, а была бы “юнге”, была бы, наверно, Тельман?) Там была песочница, металлическая горка и необычайно высокие качели. Голландцы понимают в качелях – мы встречали здесь такие высокие, какие были вот только в раннем детстве, и еще мне Браин показывал в Москве, в парке, где скульптуры. Из сквера хорошо видна была тропическая оранжерея в Де Хортусе через канал. По каналу то и дело проплывали лодки и катера с разнообразными отдыхающими, а иногда и грузовой катерок проходил, деловой, но элегантный, с такой симпатичной пролетарской обстоятельностью и сноровкой. По краю набережной проносились велосипедисты, заставляя меня всякий раз задуматься, часто ли они падают в канал – ограды ведь никакой нет! – и часто ли падал бы я на их месте, и отчего же они не падают на своем.IMG_20160430_184209.jpg

В начале сквера стоит монумент – забастовке 25 февраля 1941 г. Утверждается на нем, что это была единственное выступление рабочих в защиту евреев на оккупированных Германией территориях, но проверить мне нечем. Написана, в частности, по-английски такая фраза: “Немцы открыли огонь на поражение по рабочим. Погибло девять человек. В этот день голландцы поняли, что сопротивление может стоить жизни”. По-голландски, насколько я мог судить, написаны более пронзительные вещи. Стихи какие-то.

Из 427 евреев, согнанных на эту площадь и увезенных в лагеря – что послужило официальным поводом для забастовки, неофициальным считают несколько драк между коммунистами и местными нациками с серьезными травмами и чуть ли не смертоубийством – вернулось двое. Все это написано там, на стеллах, по-английски.

Часам к восьми вечера неожиданно распогодилось, выглянуло солнце, и на солнце все имеет совсем другой вид. Захотелось гулять и гулять еще, без конца, пока не стемнеет, а потом и в темноте – но и на лодке нашей было нам очень хорошо.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)

Вступление

Удивительно, но факт: вот уже больше суток, как мы дома, двое суток скоро, как покинули Амстердам, а до сих пор в ушах чудится звон колоколов, и качает – время от времени ощущается какая-то зыбкость пространства, пол и стены то и дело чуть-чуть сдвигаются относительно нас, как будто мы все еще на лодке. Это ощущение уже не беспокоит, а скорее приятно напоминает. Но вообще в будущем надо провериться на что-нибудь. Может быть, морские круизы и жизнь на воде – не для нас.

Поездка планировалась когда-то совсем другая. Гораздо более такая, как читателю, наверно, подумалось сперва – поездка в гости к запретным, но внезапно разрешенным, плодам. Думалось, что что-то изменится во мне от этого, отпадет нездоровая аффектация, прибавится солидности и внутреннего спокойствия. Ну, и просто повеселиться хотелось, конечно, тоже.

А когда появилась Нетуся, я все же решил не отказываться от этой поездки и не переносить ее на неизвестное будущее. По многим причинам, среди которых были и рациональные, и иррациональные, навроде ожидания скорого конца света и гормональной перестройки организма. И мы, без помпы, но со вкусом и аппетитом отпраздновав мой без пяти юбилей, утром покидали вещи в чемодан и улетели в Амстердам.

Следует сразу, предваряя томление читателя, объявить, что поездка во многом получилась. Посмотрели все, что запланировали посмотреть, и почти все из того, что хотели. Съездили в головокружительный парк тюльпанов. Побывали в провинции, и даже выбрались на природу, что было даже и сверх ожиданий, хотя в каждом нашем путешествии случается хотя бы одна такая вылазка, схождение с тропы. А чего не получилось – того не получилось, но, может быть, получится в другой раз, в другом месте или у других.

pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)

Предисловие

Я долго думал о том, в какой форме подать этот отчет о путешествии, сиречь трип-репорт. Проведя немало времени в относительном уединении (не считая жены, детей и родителей, в прямом эфире я ведь почти ни с кем и не общаюсь), я разлюбил жанр длинного монолога – мне ценна отдача, сиречь фидбек, мне интересно поговорить, поспорить, объяснять что-то, отвечать на вопросы, а не излагать материал в формате фронтальной лекции. Диалог помогает обратить внимание на то, что ускользнуло от оного прежде, иной раз скажутся совершенно неожиданные, но очень ценные вещи. Роскошь человеческого общения, сами понимаете.

Но если высыпать в ЖЖ (или, тем более, facebook) текст длинее, скажем, десяти строк, то комментировать его никто не станет. Такой текст там воспринимается как литературное произведение, отвечать на которое ну, как-то бессмысленно. Никто же в наше время не комментирует Достоевского, не спорит с ним на полях его книг. Такой текст могут упоминать, цитировать, высказывать свое отношение к нему в своих постах – но общения с автором не произойдет. Автор текста длиннее десяти строк не собеседник, а писатель; он существует не в моем пространстве, а в пространстве литературы. К тому же, в facebook можно просто тыцнуть кнопочку, и появится символ реакции читателя, символ мнения. Это соблазнительно просто. Весь спектр твоих ощущений по поводу прочитанного сплющивается до пяти кнопок, и тратить драгоценное время на то, чтобы разбираться в этих ощущениях не нужно – можно переходить к проглатыванию следующего импульса.

Потом, в ЖЖ, а тем более в facebook, трудно процитировать (сиречь отквотить) вызвавшие отзыв слова (в голдеде это было удобно, а потом – нигде), чтобы ответить именно на них, что способствует разъяснению мысли и, опять же, течению диалога.

Короче, в дополнение к нарезанным на равные по длине куски текста, которые я скину в facebook (и куски эти будут издевательски короткими, да-с!) и подневным постам в ЖЖ, я опубликую ссылку на сей документ и разрешу всем желающим его комментировать. Я буду (по мере сил) отвечать на комментарии, они будут видны всем, и получится у нас почти что вот то самое гипертекстовое фидо, о котором мечтали большевики под старою телегою в сжатом дождями сумраке.

Ссылки с заголовков дней ведут на фотоальбомы.

July 2017

S M T W T F S
      1
23456 78
9 101112131415
16 171819 202122
23 24 2526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 12:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios