pechkin: (Default)
Как много в контексте современного Израиля может сказать о человеке выбор формы двери - прямоугольная или с полукруглым сводом! Или окна. Но окна как-то менее судьбоносны, чем двери.

Ведь этот выбор сродни тому, который делали недавние предки этих людей, поднимаясь в Страну и меняя имя. Когда Грин мог сделаться Гурионом, а какой-нибудь Жорик становился Гиора; во времена подъема этого победившего толкинизма. Он не пропал и сейчас, но стало понятно, что нет "таких" и "никаких", а есть "никакие", "такие", "такие, но другие", "не такие", "в этом такие, а в том этакие" - появился спектр. Как вот на Луне есть только ночь и сразу - опа! - день, а на Земле - заря, утренняя или вечерняя.

При взгляде на дом и двор вообще можно много узнать о системе ценностей хозяина. У этого здоровенный кусок земли покрыт искусственной травой - футбольная площадка, он с детства такую хотел. У другого большой балкон, и на нем стоит барбекьюшница - да такая, что, должно быть, паровозы на нее оборачиваются. У третьего бассейн, а у четвертого розы и земляника на гидропонике - днем и ночью что-то урчит и булькает. А у пятого флюгер на крыше, а у шестого телескоп из окна торчит. Кто о чем плачет, тот на том и скачет.

А что можно решить, посмотрев на наш дом? Мне кажется, что он - как та резиденция епископа в Англии, под которой оказалась норманская церковь, а под ней римский храм, а под ним - burned mound, а еще под ним - causewayed enclosure верхнего неолита.

Под нашим домом скрывается в толще бытия огромный детский сад. Он прорастает то тем, то другим, в нашу жизнь. Или он располагается где-то над ним, а к нам все оттуда валится через коэновские трещины во всем, поры очевидности. А дальше вглубь - о, там залегают социальные конструкты и архетипы все более и более таинственные и мощные, мало понятные нам, но нами реализующиеся.

Вот почему он у нас такой - наш дом и сад.



Возле мусорного бака лежит раскрытый небольшой чемодан, полный до краев сухими листьями плюща. Что это? "Не пригодился"?



Четыре гопника с мопедом на скамейке. Один прочувствованно и сбивчиво пересказывает какую-то очень для него важную историю любви. Историю довольно жесткую - такую, в стиле Тома Вейца. Его взволнованные слова я со своей скамейки шагах в пятидесяти ниже по улице разбираю неважно - только начала фраз и отдельные патетические восклицания.

Слышу, в частности, что затронут дискурс легитимности однополой любви, но в каком аспекте - не могу сказать.

- Да она была лучшей подружкой всему интернату... И я такой вхожу в комнату, прижимаю ее к шкафу... ногой вот сюда... след остался вот такой на грудине... недели три она отходила, пока все нормально стало... По-моему, я правильно сделал, что так между ними разделил... - (Эх, жалко я не расслышал, ביניהם или ביניהן.)

Гораздо лучше мне слышно другого собеседника, который более басовит, весел и время от времени на всю лощину между двух холмов вставляет сочные и увесистые комментарии:

- Ты же хочешь ее трахнуть! Что еще важно?

Или:

- Поверь мне, брат, эти блондинки с голубыми глазами...

А теперь вот третий голос в общем виде объясняет технику кесарева сечения...

Потом все четверо что-то затихли, и я встал со скамейки и зашагал далее, вздыхая "Ах, молодость!". Или как там пели монгольские воины у В.Яна: "Раньше был я молод, мог всю ночь пить айран, не пьянея. Теперь после чаши венгерского вина не натянуть мне своего лука из рога тура. О, седая старость! Зачем ты пожрала мою золотую юность!"



Изменив всего одну букву, которую и так почти никто не произносит, на другую, которую почти никто не произносит тоже, из слова "сорняки" получаем "пьющие дедушки". Это название клуба любителей виноделия и пивоварения у нас в Яшане. Вот это я называю гениальным брендингом - вот такие вещи делают жизнь прикольнее.
pechkin: (Default)
 Гуляя ночью, встретился с маленьким шакаликом. Совсем маленький, сантиметров двадцать в спине. Сначала подумал, что это какой-нибудь заблудший карликовый пинчер, но хвост у него был меховой сосиской, и угол такой, что не ошибешься. Зверушка не только меня не боялась, но даже, кажется, заинтересовалась и норовила подойти поближе и встать по ветру. Он занимался какими-то своими делами и мыслями, я своими, и мы притормозили друг напротив друга и переглядывались с интересом. Минут десять мы так друг с другом молча разговаривали, а потом я попрощался и пошел дальше, а шакалик прямо сел на задние лапы, да так и остался сидеть.

Это было на новых улицах, еще безлюдных и не очень освещенных, еще граничащих напрямую с дикой лесостепью вокруг. Но уже таких широких и обставленных такими высокими домами... Там уже такое эхо от шагов...

Конечно же, сразу Нон-Лон-Дон всплыл в голове.
pechkin: (Default)
Представил себе работу моего мозга, когда я смотрю "сквозь забор". Как он достраивает изображение, убирая из него забор, фильтруя фильтр. У алгоритма, который умел бы делать то же самое со сравнимой производительностью, было бы большое будущее.

Может быть, спасение от сингулярности искусственного интеллекта существует, и оно вот в таких вещах. Точнее, в том, что человеческий, может быть, мозг работает не на тех принципах, на которых мы строим нашу кибернетику и AI, а на качественно других, и это дает нам, организмам, непреодолимое превосходство над созданными нами механизмами.

Представим себе цивилизацию, которая изобрела электронный микроскоп и принялась за исследования мозга прежде, чем до шла до кибернетики, и потому свои компьютеры построила по принципам своего мозга. Вот этим точно будет труба, когда искусственные мозги начнут строить лучшие искусственные мозги, ускоряясь по экспоненте.

Но, может быть, исследования мозга на таком уровне невозможны без огромных, недоступных человеческому мозгу, вычислительных мощностей? Тогда - снова шах и мат, сингулярность.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Вдруг подумал, что зря, наверно, я в свои ночные физкультурные походы обхожу Цур-Адассу изнутри против часовой стрелки. Надо бы поменять направление, пока чего не вышло. Хотя это и означает, что сначала придется спускаться, а подниматься потом.

Иду и думаю, что Цур-Адасса становится моей малой родиной. Иерусалимским стать - это как стать питерским. Конечно, с тель-авивцем тебя не спутают, но сказать, что ты носишь в себе и отражаешь собой весь Иерусалим - это как-то уж очень смело. Еще Питер - он и на Гражданке Питер, и в Рыбацком еще более-менее Питер, а вот уже в Сестрорецке или в Колпино "питерский" не так уверенно звучит. А ты вот иерусалимский - одинаково дома чувствуешь себя и в Рехавии, и в Ир-Ганиме, и в Сангедрии, и в Шуафате? Ой ли. Москвич - он тоже, если арбатское дворянство, то вопросов нет, а если Митино-Братеево-Медведково-Солнцево?

А вот Цур-Адассу можно вобрать в себя всю, и быть таким, как она вся, целиком, несложно. "А пони так легко обнять руками, И так приятно нам обнять его."

И она приимает меня, усталого и молчаливого, большерукого и задумчивого, улыбчивого и осторожного, со всеми моими тайниками, синяками, полянами, пещерами и родниками.

У здешних мест непременно есть genius loci. Он заправляет всеми этими горами, что к югу от железной дороги и ущелья Сорек и к западу от Зеленой линии. В холмах на западе, начиная от Авиезера - уже все по-другому, другой дух. Соседняя безлесая гора, на которой лежит Бейтар-Илит - уже относится к ведомству того духа, который сидит на хребте вдоль Дороги Патриархов, древней 60-й дороги из Дамаска в Беэр-Шеву, из Ассирии в Египет, из Азии в Африку. (Не думаю, чтобы зеленая линия была когда-то определена этими духами; скорее, наоборот. Очень по-разному выглядит мир по ту и по сю ее сторону, а потому и духи разные.)

А само ущелье Сорек, начиная от самого Сатафа и монастыря Иоанна-во-Пустыни и до того, как выползает оно в сады и поля под Нахамом - оно ничье, духа у него нет. Есть у него что-то более туманное, более глубокое и немое, более древнее. Из таких, каких знала, может быть, вот та карлица-шаманка, больная старуха лет сорока пяти, похороненная двенадцать тысяч лет назад на Хилазоне в глиняной яме на восьмидесяти шести черепашьих панцирях, с орлиным крылом, человечьей ногой, бычьим хвостом и с берцовой костью леопарда в руках. Очень древние штуки, очень.

И это вот этот дух - в картинах Веред Терри. Она явно его знает - это ведь он показывает ей все эти местечки, которые она рисует.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
Кажется, я нашел таки технику, которая позволит никогда не закончить вещь. Источник подлинно вечного наслаждения. Вещь собирается из кусочков, и каждый следующий оказывает влияние на все предыдущие. Переписал оранжевую гитару - теперь нужно под нее изменить темно-зеленую. А потом и бас, потому что там появляются такие прозвуки, просветы аккордов, намеки на тональную каденцию. А потом изменится вступление синей гитары, и надо будет переделать ее. А на очереди еще клавиши и саксофон... А потом Сироткин напишет барабаны, а Кэти дагамбу. И синюю гитару надо будет опять менять, потому что в варианте, который поедет к Кэти под дагамбу, синей гитары не будет в этом месте - чтобы не испугать. Я сам каждый раз вздрагиваю, когда она вступает. Синюю гитару я положу потом, под дагамбу. А потом весь бас с начала и до конца, для целостности картины. А потом звуки. Как, оказывается, трудно найти подходящий шум реки: та река, которую я себе рисую, почти совершенно беззвучна, она достаточно широкая и очень спокойная, а звучат только мелкие, быстрые речки. А если есть подходящий звук реки, то на нем вдруг какие-то птицы или цикады, а у меня действие происходит ноябрьской ночью, и это сразу зарубает и высаживает. Но - вот чему я даже не удивился, а стоило бы - темп, который я подобрал себе, точно совпал с темпом, в котором гребут на записи весла. Попал с точностью до нескольких bpm.

А кроме: Эрик вернулся из двухдневного похода-экскурсии под Бейт-Шеан, такой погрубевший, повзрослевший - два дня не чистил зубы (надо будет рассказать ему, что советовал Ян, провожая меня в крейзу), вытирался после душа футболкой (потому что забыл дома полотенце), нос и скулы слегка обгорели; говорит баском "ну, ничего". Мируська на кружке напекла ему финтифлюшек, очень похожих на пышки, без ничего, как он любит. Плюша улыбается ему нежно, влюбленная в нас всех, но в него особенно. Они по характеру, мне кажется, будут близки - это Мируська у нас не вполне знакомого поля ягода, с глазами каре-зелеными, с сумасшедшинкой, и характером, каким впору шлакоблоки пилить. Сочувствую сотрудникам той фирмы, в которой она будет CEO - но, впрочем, они сами сделают свой выбор. Нос у нее мой, фирменный, а упорство и уверенность в себе - незнамо чьи. Такая, как Динка, что ли. А эти голубоглазики так и будут вдвоем сидеть и ворковать с окружающим миром на тему "что, мол, это ты виноват, а не я, но вообще не стоит брать в голову".

Как хороша жизнь при правильном подборе антидепрессантов. Как легко и здорово любить всех.

Вот, кстати: на следующий раз: в шалфеевую настойку не надо класть никакой полыни, никакой вообще никогда. Самого шалфея надо меньше - цвет получился даже не коньячный, а какой-то аптечный, да и запах тоже, насколько я могу о нем судить. И спирта надо меньше, а лучше всего брать водку или вовсе даже арак. Ой, арак, да. И настаивать меньше времени, неделю или полторы. И спиртомер, наверно, поможет, а то даже не средневековье, а чертова дикость какая-то. И добавить меду безжалостной мозолистой рукой. Если не арак.

Ладно, хороших, или, как пишет о. Александр, "приятных" выходных всем. Интересно, на каком языке он думает, к какому понятию подгоняет это русское слово?
pechkin: (Default)
Между прочим, одежда, в которой нельзя ходить на работу - это признак благородного сословия. Пелевин написал, в книжке про вампиров, ближе к началу. Раньше это были метровые рукава, туфли с загнутыми носками и шляпы высотой с автобус, теперь это рваные джинсы и сандалии. И я считаю себя просто обязанным не на работе носить не рабочее. Просто для себя, чтобы не забывать, где работа, а где я. 
Для привлечения внимания казус, вчерашний.
Read more... )
pechkin: (Default)
Никто мне не рассказывал про одного хипана, который тут у нас устраивался не то на оборонное предприятие, не то в охрану какую-то шибко серьезную, и там надо было при приеме сдать анализ мочи на ТГК и всякие другие вещи? И чувак, не будь дурак, исхитрился как-то и сдал вместо своей анализ своей девушки. И радостный поехал домой. А на следующий день ему перезвонили и сказали: "Поздравляем, у тебя будет мальчик."
pechkin: (Default)
Поискав - и не найдя - на Вохе опции частного тага, я понял, в чем разница. ЖЖ все-таки был средством организации ментального пространства. В нем было множество полезных и интересных инструментов. По крайней мере, я познакомился с ними в ЖЖ, и мне было интересно.

А Вох годится только для блоггинга. Разница, как между мп3плэером и транзистором: оба издают звук, но в первом возможностей гораздо больше, и способов использования больше, и применимость, соответственно. Вох годится только для блоггинга. Это, всего лишь еще один из тех насосов, качающих из поголовьев аффтара контент, которые понастроили на Земле жители Туманности Ферфлюхеля-Амгау, чтобы качать контент и креатифф практически по цене памяти. А памятью эти силикорганические сволочи испражняются, и ее тоже надо куда-то вывозить, так вот вам и объяснение общих тенденций в нашем компьютерном мире. А вы говорите, виста, виста. Это их гениальная программа: память сюда, а контент, на нее забиваемый нами - туда. И они там из него делают удобрения или, там, стройматериалы, смотря по сорту.

Но туда удобно выкладывать музыку, зараза. Я, собственно, и задумался - где ж они ее там хранят, это ж какие количества памяти должны быть, это же надо их просто грузить на старые танкеры и топить в Тихом океане, иначе нигде же это не поместится: сто мильенов блоггеров запостят по 25 мегов музыки! ребята, 100101010000001011111001000000000000000000 в бинарке, столько информации вообще может ли появиться в мире, чтобы мир не продавить собой? я в термодинамике не силен.

Значит, начал подозревать, с памятью там у них что-то непонятное.

Ну, и постепенно все понял. Зараза.
pechkin: (Default)
Одна из самых лучших в моем мире песен -- "Братишка Фрэнк" Умки. Я в ней ничего не понимаю, даже до сих пор не могу освоить, как она устроена -- что у меня является признаком гениальности, -- и она мне уж-жасно нравится. Она там внутри меня что-то такое делает, что понять нельзя, но и сопротивляться невозможно. Как гриб, который ты уже съел -- его обратно не достанешь. Надо ли было его есть, вопрос уже не актуальный. Теперь тебе с ним жить.

А еще подумалось, что комплексовать по поводу того, что ты играешь русский рок, так же нелепо и постыдно, как комплексовать по поводу того, что ты пишешь тексты по-русски. Дело в другом.
pechkin: (Default)
"Я тут вдруг подумал. Вот у нас у всех был дедушка Ленин. А у Рут был дедушка Левин!"

Я рассказывал про "Бустан Авраам" -- что у них удист из Шфарама, такой толстый веселый дядька-араб, который на концерте рассказывал -- с иллюстрациями -- что банджо на самом деле изобрели в Шфараме, а в Америку оно попало как-то то ли контрабандой, то ли по ошибке, я не помню. Через некоторое время Илья спрашивает: "Так что там с этим... трубачом-одесситом?"

Кукуруза, говорю, это не овощ, это злак. "Какой же это злак? Это добряк!"

Берет чайник разливать чай. "Миха," -- говорит. -- "Я не только мертвых не воскрешаю, но я и ошпаренных лечить не умею. Ты лучше подвинься."

"Древняя гречка".

А еще мы с ним в магазине. "Это чья нога -- индейки?" -- Нет, говорю, ковбойки.
pechkin: (сумасшедший домик на вершине горы)
"-- Вот все говорят: курить наркотики плохо!

Айлов-Юкин порою совершенно не прорубал своего закадычного друга. Подобно Форду Префекту, на родной планете которого сарказм был неизвестен, и на распознание его ему требовалось немалое время, иногда Айлову-Юкину удавалось понять, что Факофьев попросту гонит, только по каким-то мельчайшим нюансам его речей, по интонациям, по чуть более отточенному синтаксису. И очень, порою очень не сразу.

-- Говорят и говорят все -- курить наркотики плохо! курить наркотики плохо...

Нынешняя спутница жизни Факофьева -- за глаза он именовал ее жабой, в глаза же -- Оксаной; сама же она в миру представлялась не много, не мало, как Смерть Вторая Киевская -- в феньках по локоть и черной майке с надписью "God Save the Queen!" мрачно забивала второй косяк. Плану хватило бы и на третий, и на личике ее, то ли загорелом, то ли закопченом в поездах и на трассах, играла холодная, легкая улыбка решимости, посещающей иногда таких девушек в возрасте восемнадцати лет.

-- А я так скажу! -- откинулся Факофьев на спинку стула. -- Зачем? Зачем -- курить наркотики плохо? Почему надо курить наркотики плохо? Почему нельзя курить наркотики хорошо? Ну, почему?

Факофьев обезоруживающе широко улыбнулся.

Смерть заржала для своей комплекции неожиданно теплым и грудным тембром. Факофьев подхватил, залился своим безудержным, заразительным хохотком, начав через какое-то время даже и охать, и тяжело дышать.

Айлов-Юкин догнал телегу через какое-то время, оценил ее построение и одобрил, похвалив с некоторым как бы даже удивлением:

-- Молодец! Ай, молодец! -- и тоже растворился в пенных светло-зеленых волнах веселья и тихого, умного счастья.

За окном в конусе белого света фонаря беззвучно падали крупные снежинки. Они уже пожалуй, что и не таяли: прошел прохожий, но самого-то его не было, а следы от него остались.

Через некоторое время следовало бы поставить чайник. Факофьев ориентировался в кухне Айлова-Юкина не хуже, чем в своей, а даже и лучше, потому что кухня в квартире Факофьевых-Моховатых была хотя и  больше, но гораздо еще больше народу в ней хозяйничало от темна до темна -- мама, тетя Люся, дед, сестра со своим женихом, младшие братья-сороканы -- и свою кухню Факофьев не любил, да и не очень умел. А вот у Айлова-Юкина соорудить чайку Факофьев мог не то, что в потемках, но и вовсе не раскрывая глаз; что, кстати, и приходилось ему делать порою.

Чайник -- он на плите. Нужно налить в него холодной воды из левого крана, а то в горячей воде ржавчина. Зажечь газ -- самую большую конфорку, левую ближнюю. Спички в кармане кофты. Выключатель - второй слева, не первый, второй. Потом, когда закипит -- а лучше, пока закипает -- найти желательно чистые чашки, не из-под бульона, проверить пальцем, не жирные чтобы были, налить в каждую заварки из мелкого пузатого, что на подоконнике, а потом -- кипятку из большого эмалированного, что на плите. Чашки отнести в комнату, поставить на столик; да не ошпарить бы никого. Но это уж потом, когда закипит...

А пока что -- Факофьев гнал, Айлов-Юкин грузил, а Смерть, приторчавшая, слушала их и не слушала, и глядела в окно на снег."
pechkin: (Default)
Сидели вчера с женой и смотрели "Амели". ТО ли фирменный дубляж все-таки великая вещь, вскрывающая задние звуковые планы, то ли вдвоем смотришь совсем не такими глазами, как когда... в общем, с кем ни смотришь, все другими и другими глазами получается. То ли как-то по-другому; хотя -- что мы, дети малые, что ли? это в детстве каждая была , и осторожно, двери восприятия открываются вовнутрь, а сейчас поди верни то чувство, найди такую за какие деньги... what ever happened to the old song, to all those little girls and boys -- у жены в последнее время период встреч с молодостью -- 15 лет в Израиле было вчера утром, полжизни ровно, и вдруг полезли всплывать в интернете все те, кто остался там, в ее пятнадцати, в снежной и слякотной голодной и смутной Москве 1990-го.

Короче, об "Амели". Я посмотрел совсем другой фильм. Из-за того, что голос был продублирован, имел оттенки, был вообще женским -- вдруг лицо Амели стало живым лицом. В прошлый раз я считал, что это непостижимая такая маска -- несколько масок, и весь фильм для меня был лирикой скорее мистической, чем психологической, комической или еще какической. Вот надо же -- совсем другой фильм посмотрел.

В какой-то момент я понял, что текст этого фильма можно читать, как книгу -- какое наслаждение, что за книга! читал и читал бы.

Мы с женой параллельно примерно раскрыли, что дед-художник на самом деле шаман (жена: ну, это же сразу было понятно, я только его глаза увидела, и все стало понятно; я: вот что значит профессионал! первая степень по искусствоведению это вам не жук накашлял на кружевную занавеску), а Амели, просыпаясь среди ночи в случайное время, записывает то, что показывает в этот момент телевизор на случайной программе, а потом носит эти кассеты шаману, и тот таким образом вникает в обстановку -- он разгадывает ее сны. Это чисто мое открытие.

Слезы наворачивались много раз за фильм: хорошие такие, счастливые, легкие.
pechkin: (Default)
Вот у нас домик... Иду с собакой, возвращаюсь с прогулки -- кстати, разговаривать с собакой во время прогулки это уж последние стадии, на них уже надо принудительно лечить, я бы обязательно издал такой закон природы, чтобы на них лечили уже принудительно... -- так иду это я мимо домика своего. Хорошо так, вечерок прохладный... ночка темная... автобус на Гуш-Эцион последний прошел, на улице, где я собаку спускаю уже -- тут есть соображения эту улицу не называть -- стоят вдруг патрули военные, и даже чорт его пойми, какие -- будто не зеленые формы, а черные, и с автоматами какими-то эдакими, и на джипах лампочки не горят. Подумал я, да ну его нафиг палиться, и пошел другим маршрутом, на Скрученную Горку. Там в лесу -- ну, это так у нас называется, что лес, так называется с тех пор, когда первым детям еще по году было, и они все там ходили, слюнявясь и шатаясь на раскорюченных ножках между еще тоненьких сосенок. Дети подросли и деревья подросли, но дети быстрее, и в какой-то момент замечают, сколько всего деревьев в том лесу, и на каком они друг от друга расстоянии, и иронически все переосмысливают; но следующим детям кричат, внезапно переходя на русский: "Даник! В лес не ходи, там волки живут, тебе хвостик оторвут!" Дак там в лесу разбросали щепы слой сантиметров в пятнадцать... в полфута, и там вот собака побегал у меня, хотя он по щепе не любит бегать, но дух от нее, ребята... дух от нее такой правильный, что вставляет просто.

И возвращаемся этак мы с собакой. И идем мимо дома. И слышим: "...ועז היה מן הראוי לך..."*. И, не поднимая головы даже, говорим себе: Моше, старый пройдоха, кого ты там теперь облапошиваешь?"

А луна при этом такая... такая.. ну, нормальная такая луна, просто надо же чем-то закончить загадочным.

Спокойной ночи.



* "...ве-Аз мин hа-рауй hайя леха..." -- "В такой ситуации наиболее приемлемым решением для тебя было бы..."
pechkin: (Default)
И вот еще, вспомнилось:

"Старики говорили еще... шо ж они там говорили-то, ё... А, не, ни фига. Говорили вот что. Говорили так. -- Айлов-Юкин прищурился от торжественности. -- "Не всякая трава -- "Белая Вдова"; но всякая трава торкает"! Во как! Ты вдумайся, вдумайся."

И с этим связано где-то в книге Нехемии, цитирует Ланселот Эндрюс: "Если сила господня тебе в радость, то радость господня тебе будет в силу."

А еще -- вот слово "торкать" явно же происходит от слова "торчать", и какое же чудесное слово это -- "торкать"! Где еще, в каком еще языке найдешь такую прелесть?
pechkin: (Default)
Как рассказали мне туземцы, изобретение, с которым я познакомился в Израиле под названием "Московская Кольцевая", в Торонто называется Joints In Motion.

Joints In Motion Marathon Training Team -- даже такое у них бывает.
pechkin: (Default)
"Старики говорили так:

По первому разу трава никого по-настоящему не приходует. То есть, может колбасить слегка; может плющить. Убить может, если не рассчитать. Ну, прибить, в смысле. Но прихода в первый раз не жди. Не будет его.

И вот почему. С первого раза трава еще подействовать не может, потому что мозг ее действие не способен воспринять. Это как Борхес про единорога писал: он не похож ни на что, поэтому его никто не видит. То есть, видит, но не понимает, что видит. Не _что_ видит он, а вообще -- сам факт, что видит. В мозгу нет тех органов, которые с этим работают. А орган в мозгу -- это паттерн. Паттерн, типа, синапсов. И по первому разу эти паттерны только образуются, строятся. А гонять по ним импульсы до самого конца построения невозможно. А они строятся подо все, под весь процесс, во всей протяженности. От первого зацепа до последних отходняков... До флэшбеков. Они на все настраиваются и подо все строятся. Под все тонкости. Которые, как известно, от сорта зависят... Да... В общем, дело это сложное. И пока весь паттерн, и все паттерны, не построятся, прихода не будет, потому что информация, импульсы не смогут пройти до конца. А там как Лабиринт у Желязного -- когда проходишь до конца, чего-нибудь хорошее всегда случится.

Дак вот. Что еще говорили старики. Говорили еще старики вот что. Что из-за этих паттернов... Вот тут я не очень помню связи, но, в принципе, восстановить не трудно, несложная логика. Из-за, короче, этих паттернов... Они, короче, влияют на все, что человек делает. Это, в общем, как бы понятно и так. А особым образом, говорят старики, влияют эти паттерны на траву, которая при человеке находится, а особенно -- когда человек сам с ней работает. Там, штакетует, бодяжит. Забивает тем более. А пуще всего -- когда человек траву просто выращивает, дербанит и курит. Тогда у них такое наступает слияние и резонанс, что человек просто как бы и не живет уже даже на свете... а где-то там, уже над ним по большей части. То есть, реально эльфом можно стать полным. Это я как бы знаю, что говорю.

И говорили старики наконец, что когда человек курит траву, которую сам вырастил, то это следует называть не травой собственного изготовления, а -- трава собственного сочинения."

Немедленно в Зеленую книгу "Про Это Дело".
pechkin: (Default)
До Бори знакомые места. И ощущения.

Сентябрь, пополудни, тридцать лет с небольшим. На берегу озера, затерянного в лесах, на ничейной земле. В месте без названия. Мы лежим и смотрим на удивительные превращения облаков, летящих прямо над соснами. Все теряет значение, становясь понятным. Все становится один к одному, одно в одно. Ослепителен мир, ослепительно все.

Гордон неожиданно спрашивает: «Печкин! Ты вообще откуда?»

Я давно над этим вопросом работаю: чем ближе помирать, тем интенсивнее. Пока вопрос открытый. Корень где-то явно есть, но его нужно выкапывать изо мхов, он как-то очень хитро завернут. Но, конечно, он есть. В смысле – где-то есть народ, к которому я принадлежу целиком. Или был когда-то, или до сих пор есть.

А сам Гордон, при всем при том и при сём – неожиданно очень русский. И по языку, и по мироощущению, и по тому, как вписывается в ландшафт. Вот те на, а я и не замечал.

И мы идем по лесной дороге, как наши отцы ходили лет тридцать назад. Точь-в-точь. Вот так и ходили, вот так и беседовали. Разве что химический набор в головах был друговат.

Ходя по лесу, постоянно выходишь на дороги и решаешь, в какую сторону по ним идти. «Мы немного по этой дороге пройдем и опять углубимся в лес.» – «Тоже отличная метафора!»

Мудрый дедушка Тимоти Лири говаривал: если в вашем приходе не было смерти – приход потрачен зря.

В этот раз несколько раз отчетливо возник в сознании вопрос: «Блин, неужели никогда не вернусь сюда?» А хотя бы и так, что ж теперь? Как там было: если он у вас слишком короткий, вы что, не будете им пользоваться? А если слишком длинный, что, отрежете часть? А вариантов всего два: либо слишком короткий, либо слишком длинный. Либо уже и так нормальный, так чего ты гоношишься? А никто и не гоношится. Так же, как и лес вокруг: либо мокрый, либо сухой, какой он еще может быть? Хочешь один – иди вниз. Хочешь другой – иди вверх. Все равно, какой? – иди, куда идешь. Не переживай.

Точнее, конечно, переживай. Для того и пришел-то сюда. Но переживай без суеты.

Много раз находил такие места, где я бы остался стоять деревом навсегда. Посреди болота, на переправе через протоку, где солнце так ласково гладит по щеке, и плывут по-над горизонтом такие кучевые облака, и такой ветер налетает на золотые березы, что просто ах. Или на таком косогорчике, во мхах и валунах. Но дети! Дети будут плакать. Значит, все же продолжаем идти.

Думать обо всех только хорошее. При том все время ножик - держать в руке. Просто, чтобы не потерять. Мало ли, гриба найдешь – хватишься. Или, там, колбасы отпилить. Но думать обо всех только хорошее – очень важно.

Фаворов в Москве: как-то в Нью-Ёрке он понял, что перед смертью человек слышит всю музыку, которую слышал за свою жизнь, только очень быстро и наоборот. Я понял, что если хочу когда-нибудь умереть, то есть смысл начинать уже сейчас. И что это будет чертовски утомительно. То есть, лучше бы даже не пытаться.

Должно быть, только Катерина видела меня иногда таким, какой я есть. И пыталась это передать в своих работах; но стилистика ее ко мне не подходит обычно.

Т.к. поле по аксиоматике замкнуто на операции, определенные в нем, выход из поля возможен только через неопределенную операцию, либо через операцию с не членом поля. Второе мы пробовали, получалось неизменно. Первое некоторые пробовали, получалось не всегда. То есть, не всегда удавалось понять, что вообще получилось. Некоторые еще пробовали разделиться на ноль. Жаль их особенно.

Никакой абстрактной необходимости выходить из поля нет. Только субъективная потребность.

Что такое случилось с нами, от чего мы до сих пор очухиваемся, кто как может? и кто как не может? Что это такое было? И, совершенно верно, кто это сделал?

Мои жены – деревья: береза, клен и – каштан. Каковой не водится в наших краях, да.

Совершенно невозможно жуткие персоналии в электричке. Мутанты, Звездные войны. Генофонд совершенно ни к черту. Снимать такие лица на камеру и отправлять на запад, чтоб боялись.

Город, трамвай, Торжковская улица: «Товары для матери и ребенка». Пора, пора к матери и ребенку! Ну, ужо, предпоследний день.

Невероятная чистота, невероятное солнце – понятно, оно низкое – между стволов; невероятная легкость. Как хорошо!

Остаток дня проведен в Перевале. Молодые чемоданы под названием «Последний Свидетель» – полное ничтожество на данном этапе, что, конечно, не исключает дальнейшего становления. Многие из нас такими были, если не все. Силя же огорчил откровенно, припираться на концерт в таком состоянии – голимое неуважение к публике и к себе. Обидно: мы такого не заслужили.

Напоследок общнулись с Лустбергом и (одновременно) с Ленкой и с Максом. Ничего не поделать, лимит. Ленка хорошая. Ищет познакомиться с Веркой и с детьми. Как бы это устроить? Ленка хорошая, потому что умная и искренняяю.

Домой возвращался под дождем. Лег, открыл Блейка и прочитал на первой странице:

Seek Love in the pity of others’ woe,
In the gentle relief of another’s care,
In the darkness of night and the winter’s snow,
In the naked and outcast, seek Love there!


Вот, очевидно, чем я все время тут занимался. Экое возвышенное, блин, времяпрепровождение. Какой хороший я и песенка моя.

July 2017

S M T W T F S
      1
23456 78
9 101112131415
16 171819 202122
23 24 2526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 26th, 2017 12:34 pm
Powered by Dreamwidth Studios