![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
AMS2016-2
День 2. Музей мореходства. Ботанический сад.
Утром в субботу наш хозяин со своим сыном уехали на север, в дюны. Куда-то на острова, где, по его словам, до сих пор живут, как в 1970-х – двери не запирают, велосипеды не пристегивают.
А мы отправились в музей морской истории – так он называется по-английски, а по-голландски это будет, я так думаю, “музей корабельного дела”. К Ван-Гогу мы сами не хотели – он, конечно, человек необычайный и художник прекрасный, но в каждой же поликлинике, в каждой же страховой конторе висят эти его подсолнухи и что-то там еще, глаза намозолило. В музеи эротики и проституции, во-первых, диковато идти с двухлетним ребенком – да может быть, и запрещено, у них там насчет этого строго; а, во-вторых, видел я такой музей, например, в Барселоне, и очень мало там было такого, чего бы я не знал, хотя, правду сказать, было, особенно по части археологии и этнографии. Музей истории города был бы, наверно, тоже кстати, но почему-то не всплыл в сознании. Значит, остается на следующий раз. А сегодня, значит – корабельного дела.
Интересно, вот слово само “корабль” – оно откуда взялось вообще?
По пути мы прошли немало домов на баржах, и я с огромным аппетитом их фотографировал.
В музее многое пришлось пропустить, потому что, опять же, мы должны были все время прикидывать, какую выставку и экспозицию Нетуся выдержит, а может испугаться или заскучать и начать капризничать, страдать и всячески вызывать муки родительской совести. А мы ведь не страдать ехали.
Мы посмотрели про китобойный промысел, Ост-Индскую Компанию, носовые фигуры и навигацию, экспозицию о жизни на корабле раньше и сейчас (что общего, что изменилось) для детей; японский фарфор пришлось пропустить (тем более, Акля сказал, что удешевленная его версия стала дельфтским фарфором, удешевленная версия этого – фарфором завода им. Ломоносова (вспомнилась некрасивая история о том, как Ломоносов всю дорогу только пил и подписывал бумажки, а Виноградов изобретал технологию фарфора, а потом вся честь и награды ушли Ломоносову, потому что у него кулачищи были во и связи, где надо – за что купил, за то и продаю, а правда, или нет, не знаю), а удешевленная версия, в свою очередь, этого – знаменитой гжелью. За что купил, опять же, за то и продаю).
И еще мы, конечно, залезли на корабль. У музея – а это в старину и было адмиралтейство (кстати, слово тоже голландское, не “адмирал”, это-то арабское, как известно, а вот “-тейство”, Admiralteits) – пришвартованы четыре корабля. Один – супершикарная яхта миллиардера, на которой снаружи видны только бассейн на верхней палубе и черный вертолет на нижней, а что там есть внутри – стану миллиардером, расскажу. Второй – реплика торгового корабля Ост-Индской компании. Третий – шлюп, принадлежавший (а может, и сейчас, может, я не так понял) королевской семье и ходивший как по морю, так и по каналам. Мы залезли на второй.
Затем Нетусе надо было спать, и мы направились в ботанический сад, названный с присущей этому народу фантазией De Hortus. У нас становится хорошей традицией в каждом городе посещать ботанический сад. Наверно, это уже не дань детству, а часть моей натуры. И, может быть, если бы работа с растениями оплачивалась так же существенно, как моя работа с компьютерами, я был бы более счастлив, ухаживая за какой-нибудь оранжереей или климатической зоной. Но, возможно, что и нет. Отчего-то же мне кажется, что у соседей все растет, а у меня чахнет, хотя объективно это, скорее всего, не всегда так.
В ботаническом саду я увидел первые сто сортов тюльпанов и, кажется, все их сфотографировал. Не из аккуратности, вовсе нет – от обалдения и восторга. Про тюльпаны ты, мой просвещенный читатель, конечно, знаешь побольше моего, поэтому чего рассказывать. Для меня по-прежнему остается загадкой, как удалось сформировать такой спрос на эти цветы. Как работал этот маркетинг? Все остальное более-менее как раз понятно – и про вирус, занесенный с землей, и про сам-три ежегодно, и про три-четыре луковицы по цене корабля или дома на Херенграхте. Все понятно, разве что вот только почему мои-то луковицы не растроились? Хотя, я ведь и забыл про них, признаться, высаженных под забором. А ухаживать-то может быть все-таки надо было. Ну, хотя бы помнить.
Ну, что это, скорее всего, самый старый и самый маленький ботанический сад в Европе, можно и в Википедии прочитать. Что он очень милый – я вам отвечаю.
В нем растет, в частности, одна сосна – сосна Воллеми, которых нашли всего шесть десятков деревьев в бесплодных горах километрах в 200 от Сиднея, а до того считали, что она уже 240 миллионов лет как ископаемая. Обнаружив такое сокровище, ученые разослали семена по всем серьезным ботаническим садам мира, чтобы уменьшить шансы потерять вид: а то, говорят, одна буря, какой-нибудь вирус или какая-нибудь левая бабочка, и пиши пропало. Дерево стоит в клетке, и клетка закрыта на большой висячий замок. Но табличка обещает, что в 2006 году каждый садовод сможет получить ее семена и оковы рухнут. Но действительность как-то не отражает.
А еще в этом ботаническом саду есть оранжерея саговников. Вот не садовников, а вот саговников, Cycadaceae. В этой оранжерее стоит самое старое горшковое растение в мире – если повар нам не врет, то этот саговник 300 лет назад привезли в этот ботанический сад, а он к тому времени уже был говорящ уже был вполне взрослым саговником. И вот какая трогательная штука: этот саговник – он саговник, а напротив него поставили того же вида саговницу, и она моложе – она в этой оранжерее всего лет двести. Работники ботанического сада их опыляют вручную – в природе это выполняют какие-то диковинные жуки – а семена рассылают по садам всего мира. На всякий случай. Вот “ахцик эр ун зибецик зи”, да и только.
А в соседнем зале – настоящая драма и даже трагедия. Там саговник, найденный в конце XIX в. в Южной Африке, и он саговник, а саговницы их рода, судя по всему, вымерли, и довольно давно. По счастью, он может размножаться черенками, но, друзья мои – вы же сами понимаете. И подруги, да.
Еще мы там посетили бабочник и оранжерею разных тропиков, в которой вдруг автоматика начала закрывать верхние форточки, и я просто вздрогнул, настолько это был знакомый с детства звук. Наверно, в Удельном стояли те же моторы.
Следующим нашим пунктом был детский игровой комплекс “ТунФан”, устроенный в неиспользуемом автомобильном туннеле под площадью близ Португальской синагоги. Вот между Португальской синагогой и собором св. Эгидия, под землей. Очень славное место, где можно провести пару-тройку часов с уставшими от родительских прихотей и выходок детьми, притом совсем недорого.
Забегая вперед, вздохну, конечно, что лучше бы нам было туда не ходить. Но, вернувшись назад, отмечу вот что.
При всем том, что принято думать – и, что скрывать, я тоже порою так думал и говорил – о современной Европе, ее пораженчестве, нежизнеспособности, “гейропа” вот эта вся – в уголке для двухлеток Нета облюбовала себе один мягкий стульчик, креслице поролоновое в дерматине. Села в него и сидела, настороженно улыбаясь мне и опасливо поглядывая на скачущих и вопящих бойких негритят и арапчат.
Увеселительное это заведение, должно быть, из-за демократических цен, а может быть, по субботнему дню, заполнено было преимущественно вот ими. Большие семьи и хамулы, теток по десять, и у каждой ребятенков по четыре-пять, занимали длинные столы и скамейки. Мамаши оживленно общались своим женским общением, по ходу дела передавая молодому поколению традиционные ценности и какие-то закусочки, редкие мужчины делали вид, что они здесь случайно. Угадывалась Северная Африка, Западная Африка, слышалась арабская речь, но большинства языков угадать я не мог. Попадались и монголоиды – как раз папы с одним-двумя отпрысками, корейцы или японцы – они в основном молчали, а на глаз я их не различаю. Нас, кавказцев, было процентов 20-25.
Потом мы по каким-то причинам отошли с этого места, а тем временем две блондинки лет четырех начали устраивать себе под лестницей комнатку и стаскивать туда всю мебель, которая была им доступна. Вернувшись, Нета быстро нашла свой любезный стульчик в их комнате и потянулась к нему, потянув туда, конечно, и меня.
У Неты практически нету еще опыта общения со сверстниками. Во-первых, с одной стороны, по речевому и когнитивному развитию она этих сверстников опережает минимум на полгода, и поэтому те, кто ровня ей когнитивно, физически крупнее ее примерно на корпус. С другой же стороны она ограничена русским языком, а на иврите знает примерно столько же слов, сколько, например, Фаворов. Фаворову было бы непросто общаться с ивритоязычными детьми, при всех его талантах. А во-вторых, на нашей детской площадке детей практически нет. Они все в садиках. Семей, которые могут позволить себе няню, бабушку на полную ставку или тем более неработающего родителя, крайне мало в нашей стране, и даже в нашей в целом состоятельной, но много работающей деревне. Есть мальчик Даник, который еще не очень говорит, но уже очень мальчик, и Нете с ним нравится, но нелегко. Есть две близняшки, которых Вера за глаза именует “мордоворотками”, и с ними полноценного общения тоже как-то не складывается.
И вот мы с ней идем к этому стульчику, и я прокручиваю в голове три или четыре стратегии развития этого конфликта интересов – от применения грубой взрослой силы, включения морды кирпичом и довления авторитетом и до полной капитуляции и переключения Неты на другие, более свободные экологические ниши.
А девочки спросили: “Она хочет этот стул?” Слово “стул” по-голландски так и будет “стул”, поэтому я понял. Я сказал: “Ja” и поблагодарил по-английски, “bedankt” я в тот день еще не знал. Девочки по-английски знали только “yes” и произнесли это слово несколько насмешливо, но стул Нете освободили, и она торжествующе в него уселась.
В нашем пассионарном и жизнестойком Израиле такой выход был бы невообразим. У нас хорошо еще, если не пришлось бы ругаться с родителям всякими обидными словами, и очень разное психологическое насилие с этими родителями маячило бы на горизонте. А здесь – непостижимым для меня образом эти девочки лет четырех владеют тайной win-win, секретом взаимовыгодного компромисса. Их этому научили. Ведь все разошлись довольные: Нета была счастлива столько, сколько ей был нужен этот стульчик, после чего девочки забрали его к себе обратно. Девочки нисколько не чувствовали себя обиженными или, точнее, пониженными в статусе из-за того, что уступили кому-то что-то. Скорее, даже наоборот, но это, кажется, уже мои измышления, а не наблюдения.
Я вспомнил свой детский сад, и у меня невольно навернулись слезы. (Это, кстати, правда.) Я никогда никому не хотел плохого, но делать плохое другому там было не просто нормой, а доблестью, а вот уступать, пусть ради взаимной выгоды, считалось поступком низким, роняющим достоинство. Отрицательный естественный отбор; сохранение и культивирование худших черт; победит подлейший, и он научит своих детей побеждать.
А у них эволюция идет вот так, и это внушает надежду, поверх всех причитаний о скорой гибели европейской цивилизации. С такими детьми, которые в четыре года умеют так решать конфликты, раньше кто-нибудь другой сгинет и пропадет.
И, кстати, вот там мы впервые поняли, что голландцы – это не немцы. Мы попросили в буфете тарелку оладушек – кажется, это голландское традиционное блюдо, как вот наш фалафель – они на вид совершенно такие, как вот Вера жарит дома в иное субботнее утро, и Плюша им очень обрадовалась. А продавщица – арабка, кстати, судя по платку, хотя судя по цвету платка, может быть, и турчанка или курдия – говорит “да ладно, берите так, я уже кассу закрыла, не открывать же ее теперь. Да вы не выбирайте, женщина, берите все, что осталось, раз они вам так нравятся.” Пять евро, если не подводит память. В нашей пассионарной стране двадцать шекелей вам так легко не спустят.
Но в Германии вас попросят из вагона второго класса, если у вас билет в первый класс – Марк Твен не выдумывал, это до сих пор так работает. Там, чтобы коровы не выходили на шоссе, вдоль шоссе ставят таблички с надписью “коровам проход запрещен”. Сам видел. Для особо несознательных или недавно эмигрировавших коров надпись сопровождают рисунком, который не оставляет сомнений. В Германии все строго. В Голландии – не все, и есть место для личной ответственности и инициативы. О причинах этого я размышлял вслух долго, но недостаточно основанно.
Во второй раз мы с этим встретились в полюбившейся нам “Вагамаме” на Центральном вокзале. Для супа, японского или корейского, там выдают такие прикольные поварешки лакированного дерева. Вере они ужасно понравились, и она спросила у начальника смены, который по раннему времени и небольшому наплыву посетителей сам нас обслуживал, нельзя ли у них купить такую поварешку, дескать, ребенку она ужасно понравилась. Ребенок сделал очаровательное личико. Начсмены улыбнулся и сказал: “Да ладно, берите так. Только давайте я сам вам ее в сумку положу, чтобы никто не подумал чего дурного.” Да так и сделал. В Германии, думаю, он вообще бы не понял, о чем идет речь, как не понял нас Эран в Канаде, когда мы спросили, что будет с тем, кто пьет пиво в парке в открытую, а поняв, промолвил: “Я, право, не знаю. Так никто не делает!”
Остаток вечера мы отдыхали в сквере за Португальской синагогой. Там развлекалась с хозяином собачка по имени Тельма (“een mesje”, а была бы “юнге”, была бы, наверно, Тельман?) Там была песочница, металлическая горка и необычайно высокие качели. Голландцы понимают в качелях – мы встречали здесь такие высокие, какие были вот только в раннем детстве, и еще мне Браин показывал в Москве, в парке, где скульптуры. Из сквера хорошо видна была тропическая оранжерея в Де Хортусе через канал. По каналу то и дело проплывали лодки и катера с разнообразными отдыхающими, а иногда и грузовой катерок проходил, деловой, но элегантный, с такой симпатичной пролетарской обстоятельностью и сноровкой. По краю набережной проносились велосипедисты, заставляя меня всякий раз задуматься, часто ли они падают в канал – ограды ведь никакой нет! – и часто ли падал бы я на их месте, и отчего же они не падают на своем.
В начале сквера стоит монумент – забастовке 25 февраля 1941 г. Утверждается на нем, что это была единственное выступление рабочих в защиту евреев на оккупированных Германией территориях, но проверить мне нечем. Написана, в частности, по-английски такая фраза: “Немцы открыли огонь на поражение по рабочим. Погибло девять человек. В этот день голландцы поняли, что сопротивление может стоить жизни”. По-голландски, насколько я мог судить, написаны более пронзительные вещи. Стихи какие-то.
Из 427 евреев, согнанных на эту площадь и увезенных в лагеря – что послужило официальным поводом для забастовки, неофициальным считают несколько драк между коммунистами и местными нациками с серьезными травмами и чуть ли не смертоубийством – вернулось двое. Все это написано там, на стеллах, по-английски.
Часам к восьми вечера неожиданно распогодилось, выглянуло солнце, и на солнце все имеет совсем другой вид. Захотелось гулять и гулять еще, без конца, пока не стемнеет, а потом и в темноте – но и на лодке нашей было нам очень хорошо.