* * *

[pechkin]

* * *

Славно бы было очнуться в прохладном пуху постели,
В мягких подушках дав утонуть больной голове,
Чтоб по краям постели в одеждах белых сидели
Три озабоченных девы. Или хотя бы две.

В комнате с потолком высоким, как доблесть рода,
С запахом тонких лекарств, построенных на столе,
А за окном -- дрозды, закат и такая погода,
Какая бывает лишь вечером в августе -- не на Земле.

И рассказать свой сон встревоженным девам в белом --
О программисте скромном с зарплатой в талант серебра,
О Тель-Авиве в сумерках, потном, неоновом, очумелом,
И о квартире, полной безжалостным солнцем с пяти утра.

И о дворах без травинки, где вяло ругаются дети,
Об изможденной стране, у которой все соки сосет война,
Так -- обо всем этом сне, за который никто не в ответе;
Так -- обо всем, как мы жили там -- я, сын, дочь и жена.

После же -- подмигнуть тем девам здоровым глазом:
Пусть герцогиня только возьмет к мамаше детей,
Я еще встану -- ого, я поправлюсь, окрепну разом!
Мы еще поиграем в ключик с замочком, ей-ей!

Морщась, вернуть им чашу с приторно-едким настоем,
Чувствуя, как отлетают сознанье, боль и озноб,
Проговорить еще, улыбаясь: "Все сон, милашки, пустое..."
И кануть камнем в черное озеро сна без снов.