![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
AMS2016 - 1
День 1. Дом-музей Рембрандта. Экскурсия по городу с Олегом Аклей
На следующий день мы отправились покорять город, и вот какой забавный эпизод не замедлил произойти.
Мы переправлялись на пароме через Эй, разглядывая реку, берега, пассажиров, облака (“Облака-то, смотри, прямо как на картине какого-нибудь... ну, голландца!” – “Не выдумывали ребята, оказывается, с натуры писали!”) и пассажиров. Как вдруг одна пассажирка, вполне симпатичная блондинка лет двадцати с половиной, вынула из сумочки ручку, сняла колпачок и на тыльной стороне объявления написала размашисто: “Fuck Israel!”
Сказать, что мы шумели, толкались, чавкали фалафелем, слушали Эяля Голана и громко ржали на иврите, не могу. Не было этого. Мы тихо переговаривались по-русски. Флагами и звездами мы тоже не были увешаны, и узи у нас из-за пазухи не торчали. Акция, скорее всего, не предназначалась для нас. Это был такой просто порыв души. Исполнив его, девушка убрала ручку в сумку и вышла на палубу.
Я очень хотел попросить у нее ручку и приписать внизу “סבבה, זין גם עליך”, но жена отчего-то воспротивилась и отговорила.
Каждый раз, отправляясь в Европу, я говорю себе одни и те же несколько мыслей:
Мы можем любить их природу, культуру, образ жизни, можем даже лучше них понимать, знать и чувствовать это все, но для них это не основание для уважения и дружбы. Более того, они в любой момент могут отказать нам в праве на все это. Мы никогда не станем ими – даже если станем, по меткому выражению одного из наших, более такими, как они, чем они сами. Нет на земле фактора, который мог бы это изменить; во всяком случае, в нашем столетии он неизвестен. Хотя попытки были, и в том числе зачетные.
У нас там нет друзей. Те, что сегодня мило улыбаются твоим детям, здороваются с тобой возле булочной, учатся и лечатся у тебя, слушают прекрасную музыку и читают прекрасные стихи, завтра могут вспомнить про право и священный долг ворваться в твой дом и убить твоих детей. Это нужно помнить. Ничто не дает гарантий – ни их образование, ни их имущественное положение, ни вера в Бога, ни любовь к рок-музыке и приверженность идеалам Индейского лета. Некоторые гарантии дают личные связи. Точнее, я до сих пор верю, что некоторые мои друзья не способны на такое.
Мы не просим и не ждем от них любви, дружбы и какой бы то ни было взаимности. Пробовали много раз, ничего хорошего не получалось. Больше пробовать не хочется. Предлагаем теперь строить отношения на взаимовыгодности в твердой валюте. Не хотите – не надо. Справимся и без вас, не впервые. А любить вашу природу, культуру и образ жизни будем безответно. Мы умеем. И делать это будем у себя дома, где у нас есть теперь своя какая-никакая, но армия, охраняющая нашу какую-никакую, но землю.
Кстати, о доме. Да, у нас дома жарко, дорого и захолустно. Да, у нас трудно и, что называется, все сложно. Но это единственное место на земле, из которого нас никто больше не выгонит. Если выгонит – то уже только прямо на небо. У нас есть дом, и он наш. Если они этого не понимают – не беда, не нужно, главное, чтобы не забывали.
Мы ничего не забыли. Мы ничего не простили – это невозможно, такое прощение не в силах человеческих. Мы только отказались от мести. Мы передаем месть Тому, Которого отмщение, и Он воздаст. И мы не будем злорадствовать. У нас есть пример: когда Моисей пересек Чермное море, ангелы возликовали и запели, показывая друг другу, как тонет конница фараона. А Он им сказал: Мои создания гибнут, а вы радуетесь?
С этими мыслями я смог поехать и в Испанию, и в Англию, и в Германию, и во Францию, и вот теперь в Голландию. С этими мыслями я собираюсь осенью слетать в Польшу, где будет еще труднее, потому что язык почти понятен, а письменный так и вовсе. Правда, из коротких наблюдений за польскими туристами в Амстердаме, где их оказалось почему-то необычайно много, я сделал несколько неприятный вывод, что их язык и манеры сильно отличаются от того, что я усвоил из высокой поэзии, литературы и прекрасных песен.
Больше таких демаршей со стороны гойского человечества мы в этот выезд не встречали, ни в туристских районах, ни в месте нашего проживания, явно гораздо более исламизированном и афроазийском, чем центр. У нас там неподалеку обнаружились при обстоятельствах, о которых ниже, суннитская мечеть и коптский епископат.
Что было в голове у той девушки, что толкнуло ее на этот шаг – я не имею ни понятия, ни желания строить предположения. Нас ждали приключения, запретные плоды, высоты духа, таинства порока, секреты прошлого и много-много дивной красоты, непривычной, но доступной.
Первым пунктом в нашем плане значился музей-дом Рембрандта. Присутствие в экипаже двухлетнего ребенка накладывает определенные ограничения на тип и размер увеселительных мероприятий. И потом, мне почему-то очень хотелось посмотреть именно на дом. На ту комнату, в которой он рисовал. И которую рисовал. (Я помню, что применять к художнику слово “рисовать” так же скверно, как к кораблю “плавать”: корабль – “ходит”, а художник – “пишет”. Художники с Пушкинской, 10, как раз говорили про себя “я тут картинку нарисовал”, и это было высшей пробой шикарной самоиронии. Про нас, музыкантов, я такого иронического глагола не знал, “лабать” – это немного другое.)
Жизнь в доме Рембрандтов происходила, как и положено, на кухне. Здесь была большая печь, здесь стояла новомодная плита, здесь же, в шкафу – действительно в шкафу, все правда – спала кухарка. Они спали в шкафах, сидя, потому что боялись кровоизлияния в мозг в лежачем положении. Я еще сфотографировал несколько предметов кухонной утвари, назначения которых не понял.
Из кухни мы прошли в прихожую – вестибюль. Интересно, как она называется по-голландски, я как-то упустил этот момент. Стены обвешаны картинами на продажу, все убранство подчеркивает талант, вкус и кредитоспособность хозяина. Стул, на котором он, по-видимому, любил сидеть, стоит на деревянном подиуме сантиметров в десять: чтобы не дуло по ногам сквозняками, пол на первом этаже каменный, и чтобы лучше просматривалась в окно улица – Йоденбрейстраат, Большая Еврейская.
Дела обговаривались в кабинете, где самая геометрия пространства устроена так, чтобы производить впечатление на заказчика или кредитора. Там камин отделан итальянским мрамором, картины, которые висели там, были еще масштабнее, и потолок там был выше, чем в других комнатах. Нет, правда. Ну, или мне так показалось: я понимаю, что конструктивно это непросто устроить.
На это впечатление солидности в Амстердаме работает вся архитектура: размеры дома, высота потолков, ширина окон, наклон фасадов – некоторые считают, что это для того, чтобы создавалась ложная перспектива, делающая дом выше, а не для того, чтобы поднимаемые крюками на чердак тюки не разбивали окна, и я склонен согласиться, вынести подальше балку было бы проще. И укрепить ее подпоркой, да. В амстердамских условиях, на болоте, сделать дом реально больше стоит нереальных денег. А вот сделать дом нереально больше стоит денег реальных.
Изразцы демонстрировали состоятельность хозяина: один-два, а то и несколько. По словам Акли, голландцы падают в обморок, попадая во дворец Меншикова, где изразцами обклеена просто стенка, потолки и вообще все. Тюльпаны демонстрируют то же самое. Причем, тюльпан на самом деле – замечательное вложение, восемь месяцев в году луковица спокойно лежит себе в шкафу, на три-четыре месяца ты ее высаживаешь, получаешь цветок, получаешь удовольствие с цветка, показываешь его, кому надо, луковица тем временем дает две-три детки, и ты с прибылью сам-три. Но про тюльпаны потом.
Везде вот это: внушение кредитоспособности. По-видимому, оно давало ощутимый процент прибыли, иначе столько сил в него не пускали бы. Что, конечно, немного странно мне, потому что все амстердамцы наверняка про эти фокусы знали прекрасно. Каждый домовладелец, по крайней мере, должен был знать. А вот поди ж ты. Вполне возможно, что тут работает тот замечательный закон психологии, о котором дядя Гордон рассказывал дяде Шурику на Кипре, на нашей свадьбе. После долгой лекции о прикладной психологии в СМИ, Шурик воскликнул: “Ура, теперь я все это знаю, теперь оно не будет на меня действовать!” На это Гордон возразил: “То, что ты знаешь, как устроен твой желудочно-кишечный тракт, не освобождает тебя от необходимости какать.”
По соседству со святая святых, со студией, в которой творил сам мастер, расположен кабинет куриозностей: на полках стоят античные головы и торсики, к потолку привешены чучела броненосцев и крокодилов, по стенам прилажены раковины и кораллы; много-много книг, справочников по рисованию, должно быть. У них ведь, у художников, теории, поди, побольше, чем у музыкантов, да и труднее она, более развесистая и менее бла-бла.
И при всем при этом, при всем великолепии – не выплатил машканту и вылетел, что называется, в трубу. Обанкротился. Как и собрали все это собрание, все эти вещи: по описи имущества, в которой перечислены и подробно описаны были даже застиранные носовые платки и дырявые кухонные полотенца. Те самые не нашли, понятное дело, спустя три-то с половиной века, но нашли абсолютно такие же.
Что примечательно: из имущества оставили семейству кухонную утварь и все, что было связано с профессиональной деятельностью, даже довольно дорогие вещи: надо же дать человеку возможность подняться. То есть, тоже идея, моему русскоязычному слуху непривычная: совершенное отсутствие мстительности и желания погубить человека, когда даже можешь и имеешь, по нашим понятиям, все основания. Зачем же губить-то, спрашивает недоуменно голландец? Кому и какая в этом польза?
Я, конечно, что-то где-то читал о голландской прагматичности, вряд ли я все это вывел сам, да еще в первый же день. И что-то говорил об этом Акля. Жизнь в Голландии с древних времен, с одной стороны, была очень трудна, а с другой – очень сытна. Неверное движение, бездействие и разобщенность грозили самой реальной гибелью, тогда как труд сообща, обдуманно и в правильном направлении приносил огромные выгоды. О географических причинах этого я еще поразмышляю, мысли не созрели, да и знаний маловато, одни ощущения. В основу голландского духа легли, помимо качеств, о которых я, может быть, порассуждаю позже, прагматичность, целесообразность, жесткая экономия ресурсов и требование максимальной эффективности во всем. Например, поэтому Голландия не славится самобытным фольклором, сказками, музыкой и религиозной фантазией – не было на это времени, и пользы в этом большой не видно было. В прикладных искусствах большая польза – они дырку на обоях загораживают, если что, и кредитоспособность внушить могут; потому эти искусства как раз и представлены. Трезвость вот тоже – не норма жизни, а условие выживания, поэтому сами голландцы в кофешопы почти что и не ходят и совершенно этого соблазна не боятся. Не тянет их, потому что смысла нет. Проку – вот хорошее слово – нет.
И это бы все хорошо, но дальше пойдет про мораль. А тут то же самое: что целесообразно, что способствует выгодам, то хорошо, а остальным можно и поступиться. Не до жиру, знаете ли, не до вот этой вот вашей совести, не до красивых фраз и общечеловеческих ценностей. То есть, когда до жиру, то и до ценностей, а когда нет, то извините.
В плоскости этих рассуждений можно взглянуть и на историю холокоста. Голландцы, по-видимому, не ненавидели евреев как таковых, во всяком случае, не на таком уровне, как поляки, украинцы, венгры или греки. Но жертвовать чем-то своим, кровным ради каких-то отвлеченных идей – а идея о том, что евреи тоже люди, не укоренилась в европейском сознании до сих пор, и по справедливости ее следует считать отвлеченной – они не сочли нормальным. Подвергать опасности свои жизни за евреев было для них нецелесообразно, нерационально. Неэффективно в сложившихся условиях. Из 140 000 вывезенных в лагеря евреев в Амстердам после войны вернулось 5200. Амстердам вздохнул, почесал в затылке – нехорошо как-то вышло. И главное, кто будет теперь восстанавливать все эти бесхозные дома? опять мы? Вот не было печали. Бизнесы, что примечательно, не рухнули, их возглавили расово-близкие голландские компаньоны или немецкие управленцы, а после падения Рейха уже совсем голландцы. Евреев-то уже не было в наличии, а бизнес должен работать.
Впрочем, возможно, что информация моя неверна, и выводы поэтому высосаны из пальца. Может быть, все это придется пересмотреть. Я с радостью.
Если же концепцию эту принять, то неплохо объясняется и современный голландский антиизраилизм – или, точнее, палестинофилия. Мы не такие, говорят себе и всем молодые, нынешние голландцы, второе и третье послевоенное поколение. Мы – не прожженные прагматики, как были наши отцы, мы не такие меркантильные деляги. У нас есть душа, у нас есть высокие идеалы и принципы. Мы сочувствуем страдающим и угнетенным – вот, видите, как! Мы со всеми слабыми против всех сильных, мы против власти неумолимого закона, мы за власть совести и сострадания. Я думаю, если бы Израиль проиграл хоть одну из своих войн, в Голландии и других традиционно протестантских, особенно кальвинистских странах движение в его поддержку было бы заметно не меньше, чем сейчас пропалестинское движение. Впрочем, я думаю, поддерживать этому движению, скорее всего, было бы нечего; это было бы теоретическое движение, еще более привлекательное из-за своей иррациональности и своего пафоса.
Еще в рамках этой концепции можно ожидать, что когда поколение радикально сменится в силу тех или иных причин, и, по меткому замечанию Пратечтта, ‘We Shall Overcome’ станут петь в лицо тем, кто поет ‘We Shall Overcome’ сейчас, маятник качнется в другую сторону, и евреев начнут хвалить за их легендарные смелость, жизнеспособность, силу и веселое упрямство, да еще и спокойную (легендарные, я же сказал) уверенность в своей правоте и победе – все то, что для нынешнего поколения делает их нелицеприятными и нерукопожатными для протестующих против капиталистической бездушной целесообразности европейцев. Их, китайцев, североамериканцев и другие не угнетенные нации.
Из этих соображений не стоит, например, продолжать тратить столько сил на борьбу за звание самой несчастной нации в мире. Только у нас эту тему разрабатывают такие серьезные организации и личности, что трудно ожидать в этой области поворота.
В Вертхайм-парке чета зеленых попугаев с громкими криками гоняли с дерева на дерево ворону. Вот она вам, ваша толерантность, скажут мои маленькие правые друзья.
На экскурсии Акля говорил, что окна с занавесками – это католики, которым разрешено было исповедовать что хотят, но так, чтобы с улицы это не было видно. Чтобы, значит, не смущать честных граждан. Окна без занавесок – это, значит, протестанты, которые демонстрируют, что им скрывать нечего. Но лично я сомневаюсь, что это объяснение верно. У нас в деревне тоже окна делятся на те, которые с занавесками и те, которые с жалюзями. Окон без занавесок совсем в нашей деревне не позволяет климат. Причем окна с жалюзями – вот наши соседи напротив, например – на ночь наглухо задраиваются и включается кондиционер. Днем же они закрыты, потому что жарко, и искусственное освещение, наверно, обходится им недешево. Соседи наши, конечно, странные люди, несомненно, но причислять их к католикам я не решаюсь, недостаточно оснований. Сами мы днем опускаем жалюзи до половины и закрываем окна, как и все нормальные люди, но ночью жалюзи поднимаем, а обзор с улицы и утреннее солнце отсекаем занавесками.
Еще из этой экскурсии я вынес информацию о том, что в Голландии существует ряд профессий, для которых самая престижная запись в резюме традиционно выглядит как “стоял за спиной у дедушки”. Коптильщик угрей, строитель ветряных мельниц, ветряной мельник, лодочных дел мастер – такого рода профессии, которым не научат ни в одном институте.
Еще Акля рассказывал (примерно на том же месте, отчего и вспомнилось) про так называемых “сталинских внучат” – советских граждан, угнанных на работы в Рейх и попавших в Голландию. В конце войны, когда стало видно, что русские не собираются останавливаться на Берлине, многие из этих граждан и гражданок из последних сил дернули, куда глаза глядят – в Америку, на Кюрасао, в Африку, к черту на рога, лишь бы не в страну освобожденного пролетариата. Может быть, они что-то знали о том, куда попадают гнусные предатели советской родины, не удостоившиеся пасть смертью храбрых, а может быть, и не знали, а только чувствовали что-то такое.
Некоторые же остались в Голландии – как показало будущее, опасения их не оправдались. Они сохранили, по словам Олега, очень чистый и красивый русский язык, не засоренный англицизмами и канцеляритом (в последнем позволю себе усомниться), и фенотип их Олег очень хвалил.
Еще из интересного и неожиданного, хотя я и подозревал что-то подобное. Во дворе школы-интерната для сирот и детей из бедных семей Акля рассказал нам, что в школе содержалось около сорока мальчиков, и город нанимал им четырех учителей. Каких учителей удавалось городу нанять, таким специальностям и учили детей. Скажем, наняли плотника, счетовода, портного и художника. Значит, детей разделили поровну и отдали в обучение этим мастерам. Через несколько лет они становились подмастерьями, а еще через сколько-то – молодыми мастерами, и должны были зарабатывать себе имя, репутацию и клиентуру. Художник считался таким же ремесленником, как прочие. Никаких особых данных для этого дела, считалось, не требуется. За десять лет любой научится сносно рисовать, если он не совсем бездарь и тупица. Так же, как любого можно научить мастерить стулья, шить штаны и подбивать балансы на промышленном уровне, приемлемого качества, если только котелок у него варит. Как далеко мы ушли от этого с тех пор, как появилось массовое производство! Попробовал бы тогда молодой да начинающий специалист сказать “я художник, я так вижу”! Ты у себя дома видь, как хочешь, а я в своем доме, тем более в конторе, этого видеть не хочу, ко мне приличные люди ходят, по серьезным делам.
Но как только утратилась индивидуальность вещи, так сразу появился тяжкий акцент на индивидуальность творца. В ущерб индивидуальности заказчика.
Путь наш домой несколько дней подряд лежал через район кофешопов и красных фонарей. Вот та набережная вот того канала. Со стороны еврейского квартала к вокзалу именно по ней идти.
И, таки да, все это там есть: тяжелый запах шмали на улицах – какое ж горло надо иметь, чтобы вот это прямо курить, тут дышать-то страшно! Представить себе не могу, хотя видел своими глазами. О действии этого препарата не хотелось и думать. Конопля, которую я, вторя Шульгину, знал и любил, так не пахла. Тут что-то явно не так, но пусть разбирается кто-нибудь другой, конституцией покрепче.
Полно магазинчиков с символикой, аттрибутикой, параферналиями, да и самим продуктом, но в оформлении их всех есть какой-то – если ты поймешь, читатель, о чем я – какой-то ПУкС. Что-то, изо всех сил изображающее то, чем не является. Ощущение подделки и пыли в глаза. Не создается спокойной уверенности в товаре и услугах, солидности какой-то, серьезности. Трава-то настоящая, судя по всему, даже слишком, но кайф какой-то неубедительный. Как будто вот ощущения есть, а переживаний нет. А меня в последнее время в жизни переживания интересуют куда больше, чем ощущения. Ощущения по большей части уже все знакомые, а переживания-то каждый раз все новые.
Может быть, влияет сознание незапретности. Не хочется так думать, но надо. То, как мы это дело добывали, как делились и как берегли, как, в каких компаниях и в каких обстановках употребляли, не могло не сказаться на моем к этому делу отношении.
Во всяком случае, вот эта повышенная духовность, эзотерика для всех вот эта вот – это все сейчас совсем не мое.
И, таки да, в окнах стоят девицы в купальниках. Таких, не оставляющих сомнений в контексте, но при всем при том довольно скромных – прямо тель-авив-стайл. Стоят некоторые с мобильниками, потому что скучновато. Симпатичных среди них мало.
Но и тут Амстердам! И тут ощущение театральности, неискренности, нереальности происходящего. Слышатся в воздухе скрипы каких-то психологических механизмов внушения кредитоспособности. Кофешопы изображают расширение сознания, психоделическое откровение – через марихуану. И еще, может быть, изображают освобождение – такое же сомнительное, как и откровение, потому что откровение это такая штука, которую нельзя гарантировать даже в самых житейских случаях, кому и теорема Пифагора душу перевернула, а миллионы ее узнали и живут себе дальше, как жили; а освобождение это тяжелая, кропотливая и тоже не обещающая результата работа. Красные фонари изображают освобождение страстей, запретное наслаждение и откровение через это. А что на самом деле – не поймешь, пока не зайдешь туда. А может быть, и когда выйдешь, то не поймешь. А нарисуешь себе что-то свое, чтобы не было обидно за потраченные деньги и не оправдавшиеся ожидания.
Ну, или я не знаю.
no subject