![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Должно быть, неверно думать, что когда ты познакомишься со своим страхом, он от этого исчезнет. Болезнь ведь лечится не постановкой диагноза. Хотя это очень важно - поставить правильный диагноз. Очень важно понять, чего именно ты боишься. Но это не все.
Видимо, нужно признать свой страх. Потому что только тогда ты поймешь, что его нужно лечить. Бог даст - поймешь и как, чем лечить.
Чего нельзя еще - это позволять страху, болезни управлять тобой. Наверно, тут как со смертью, главным человеческим страхом - знать, что он есть, но жить так, будто его нет. Со смертью это удается подавляющему большинству людей, особенно молодых.
Понять, что твой страх - это да, часть тебя, это черта твоего лица, это движущая сила твоей жизни, причина твоих поступков; но это не ты сам. Ты можешь стать его жертвой - ты можешь стать его хозяином. Он жилец в твоем доме, может быть, даже ответственный квартиросъемщик, но он - не сам дом. Не смысл этого дома; не для него дом построен.
Страх может стать сильнее тебя; он может тебя победить, так же, как и ты можешь победить его. Но ты больше его. К тому же, ты хочешь его победить, а он просто есть у тебя, и хотеть ничего не может.
По своей сути, по своему смыслу страх - такой страх, как те, о которых я сейчас думаю - это и есть болезнь, болезненно гипертрофированный инстинкт. Он нужен живому существу, чтобы беречь себя. Нужно слушать его голос, но не отдавать ему всю свою музыку. Это легче делать, когда ты признаешь его голос и узнаешь его.
Если страх это болезнь, то в страхе нет красоты.
Если страх это болезнь, то страх - не порок. В смысле, страх - не дурная привычка, которой можно стыдиться. Вина за свой страх - это придумали подлые, чтобы властвовать над слабыми. Да и над сильными: вина лишает силы, отменяет силу.
Я боюсь высоты.
Я боюсь холодной воды.
Иногда в море я панически боюсь, что из глубины выплывет какое-нибудь чудовище и схватит меня. Или что в темной комнате есть кто-то злой и сильный. Или что в ванне за занавеской кто-то прячется. Все это, конечно, я вижу во снах.
Я боюсь, что кончатся еда и деньги. Мне кажется, что это - специфический ленинградский страх, переданный по наследству от бабушек-блокадниц. Во всяком случае, я не один, у кого в стенном шкафу стояли банки абсолютно несъедобных консервов на черный день. Из-за этого страха я панически, болезненно боюсь потерять работу. Здесь-то я и открыл, что даже прекрасно понимая умом, что страх этот пустой, я не могу от него избавиться - одним пониманием, что это страх пустой. Он проходит только со временем, с опытом смены работ, с опытом безработной жизни.
Есть два типа страха: страх неизвестного и - сюрприз - страх известного. Оба мне присущи. Когда добрый и умный человек сказал мне "ты боишься того, что уже было", я понял, что многое из того, что было, может случиться снова.
Я боюсь потерять детей. В этом страхе есть разумная часть, а есть подспудная, не в голове, а где-то ближе к позвоночнику сидящая. Мои сны некоторое время назад мне рисовали этот страх. Сейчас попритихло.
Я боюсь бессилия и слабости. (Это связано со страхом "утраты ресурса", у которого, должно быть, есть своя причина, свой корень, его я еще не нашел.) Слабости, может быть, мнимой, внушенной - см. рассказ об Эрике, я его напишу скоро. Да, больше бессилия, чем слабости. Оказаться бессильным для меня очень пугающая ситуация. Во дворе есть мальчишки, которые меня дразнят, и я боюсь проходить с собакой мимо их дома. Вам смешно? мне нет. Я ничего не могу им сделать, у нас строгий запрет трогать детей, а словами я не справляюсь. Я бессилен. Во снах это - фашисты, концлагерь, запертые вагоны для скота. Или окоп, атака и нет патронов.
И, наконец, самое свежее и глубокое.
Я боюсь быть изгнанным. Этот страх - корень других, более явных и ярких страхов, знакомых мне и раньше. Как бы это поточнее описать... Я боюсь оказаться парией. Чужим. Утратить связь с человеком/коллективом. Сказать что-то неприемлемое, сделать что-то незаконное, нарушить соглашение, разорвать связь. Мне снился сон про тюрьму, в которой мне задавали какие-то блатные вопросы на проверку, и неправильный ответ мог сделать меня опущенным, показав, что я не такой, как надо, чужой. Теперь понятнее?
Этот страх научил меня невероятной чуткости восприятия: ведь задать неуместный вопрос (о разумеющемся) все равно, что дать неправильный ответ, все равно нарушить кодекс правил, мне неизвестных. Этот страх развил во мне искусство мимикрии: я научился говорить без акцента и с бандитами, и с профессорами; и языки легко мне даются не по этой ли причине, и не только языки словесные. Чтобы везде выглядеть своим, пришлось чувство стиля отточить до реально нешуточной остроты.
А с таким чувством стиля и с таким мощным движителем, как этот страх - и не без природного таланта и не без благодаря родителям приобретенной образованности - было бы просто странно, если бы творчество не сделалось моим пропуском во все нужные миры, путевкой в жизнь
Занятно, согласись, увидеть, что большая - и не самая худшая - часть всего, что я делал, была рождена - в немалой степени - страхом. Что этот страх заставлял меня бесконечно притворяться; всегда, ежесекундно, в бесконечном разнообразии принимать форму того, с кем я - и совершенно забыть, как выглядит мое собственное лицо - каждое утро, чища зубы, не узнавать человека в зеркале. Я забыл, какой я - забыл тридцать с лишним лет назад.
При этом я всегда помнил, что на самом деле я не такой, что я притворяюсь. Ну, потому что менять маски приходилось так часто. Я всегда чувствую себя лазутчиком в стане врага, шпионом, скрывающим свое истинное лицо. Но какое оно, это лицо, я с трудом вспоминаю, оставаясь один. Иногда мне кажется, что я притворяюсь чем-то другим и наедине с собой. Что это - я боюсь, что настоящий я - или тот я, который сейчас - меня разоблачит и прогонит? Вам смешно? мне нет.
Это, конечно, легко найти в текстах; но важнее - как это повлияло на мою жизнь в целом. Могу показать лишь несколько вещей, которые сделаны не для кого-то. (А - наверное - кем-то.) Они не самые лучшие; они другие. Я даже не знаю часто, как их играть. Многие из них никто и не слышал - они не нашли адресата. Остальные нашли.
Хорошо помню моменты разрывов: когда оказывался в необходимости принять две разные формы. Или больше двух.
И теперь из-за страха известного - что побьют, прогонят, опустят, если увидят, что я не свой - появился страх неизвестного: боязнь быть собой, дать права своим желаниям, открыть свои мечты, говорить свою правду.
Нужно было, нужно было упасть ниже пола, встать лицом к лицу с потерей самого дорогого, чтобы отступил, обессмыслился страх этой потери и появилась способность говорить правду.
Если есть другие способы, я буду безгранично рад их узнать.
Фаворов был прав, все эти мучительные сны - на самом деле дар; я вряд ли бы понял все, что понял, без них. И без доброго и умного человека, данного мне в помощь.
Но поиск лекарств от этих болезней еще впереди. А еще раньше - научиться жить с этими страхами. А потом - научиться жить без них.
Видимо, нужно признать свой страх. Потому что только тогда ты поймешь, что его нужно лечить. Бог даст - поймешь и как, чем лечить.
Чего нельзя еще - это позволять страху, болезни управлять тобой. Наверно, тут как со смертью, главным человеческим страхом - знать, что он есть, но жить так, будто его нет. Со смертью это удается подавляющему большинству людей, особенно молодых.
Понять, что твой страх - это да, часть тебя, это черта твоего лица, это движущая сила твоей жизни, причина твоих поступков; но это не ты сам. Ты можешь стать его жертвой - ты можешь стать его хозяином. Он жилец в твоем доме, может быть, даже ответственный квартиросъемщик, но он - не сам дом. Не смысл этого дома; не для него дом построен.
Страх может стать сильнее тебя; он может тебя победить, так же, как и ты можешь победить его. Но ты больше его. К тому же, ты хочешь его победить, а он просто есть у тебя, и хотеть ничего не может.
По своей сути, по своему смыслу страх - такой страх, как те, о которых я сейчас думаю - это и есть болезнь, болезненно гипертрофированный инстинкт. Он нужен живому существу, чтобы беречь себя. Нужно слушать его голос, но не отдавать ему всю свою музыку. Это легче делать, когда ты признаешь его голос и узнаешь его.
Если страх это болезнь, то в страхе нет красоты.
Если страх это болезнь, то страх - не порок. В смысле, страх - не дурная привычка, которой можно стыдиться. Вина за свой страх - это придумали подлые, чтобы властвовать над слабыми. Да и над сильными: вина лишает силы, отменяет силу.
Я боюсь высоты.
Я боюсь холодной воды.
Иногда в море я панически боюсь, что из глубины выплывет какое-нибудь чудовище и схватит меня. Или что в темной комнате есть кто-то злой и сильный. Или что в ванне за занавеской кто-то прячется. Все это, конечно, я вижу во снах.
Я боюсь, что кончатся еда и деньги. Мне кажется, что это - специфический ленинградский страх, переданный по наследству от бабушек-блокадниц. Во всяком случае, я не один, у кого в стенном шкафу стояли банки абсолютно несъедобных консервов на черный день. Из-за этого страха я панически, болезненно боюсь потерять работу. Здесь-то я и открыл, что даже прекрасно понимая умом, что страх этот пустой, я не могу от него избавиться - одним пониманием, что это страх пустой. Он проходит только со временем, с опытом смены работ, с опытом безработной жизни.
Есть два типа страха: страх неизвестного и - сюрприз - страх известного. Оба мне присущи. Когда добрый и умный человек сказал мне "ты боишься того, что уже было", я понял, что многое из того, что было, может случиться снова.
Я боюсь потерять детей. В этом страхе есть разумная часть, а есть подспудная, не в голове, а где-то ближе к позвоночнику сидящая. Мои сны некоторое время назад мне рисовали этот страх. Сейчас попритихло.
Я боюсь бессилия и слабости. (Это связано со страхом "утраты ресурса", у которого, должно быть, есть своя причина, свой корень, его я еще не нашел.) Слабости, может быть, мнимой, внушенной - см. рассказ об Эрике, я его напишу скоро. Да, больше бессилия, чем слабости. Оказаться бессильным для меня очень пугающая ситуация. Во дворе есть мальчишки, которые меня дразнят, и я боюсь проходить с собакой мимо их дома. Вам смешно? мне нет. Я ничего не могу им сделать, у нас строгий запрет трогать детей, а словами я не справляюсь. Я бессилен. Во снах это - фашисты, концлагерь, запертые вагоны для скота. Или окоп, атака и нет патронов.
И, наконец, самое свежее и глубокое.
Я боюсь быть изгнанным. Этот страх - корень других, более явных и ярких страхов, знакомых мне и раньше. Как бы это поточнее описать... Я боюсь оказаться парией. Чужим. Утратить связь с человеком/коллективом. Сказать что-то неприемлемое, сделать что-то незаконное, нарушить соглашение, разорвать связь. Мне снился сон про тюрьму, в которой мне задавали какие-то блатные вопросы на проверку, и неправильный ответ мог сделать меня опущенным, показав, что я не такой, как надо, чужой. Теперь понятнее?
Этот страх научил меня невероятной чуткости восприятия: ведь задать неуместный вопрос (о разумеющемся) все равно, что дать неправильный ответ, все равно нарушить кодекс правил, мне неизвестных. Этот страх развил во мне искусство мимикрии: я научился говорить без акцента и с бандитами, и с профессорами; и языки легко мне даются не по этой ли причине, и не только языки словесные. Чтобы везде выглядеть своим, пришлось чувство стиля отточить до реально нешуточной остроты.
А с таким чувством стиля и с таким мощным движителем, как этот страх - и не без природного таланта и не без благодаря родителям приобретенной образованности - было бы просто странно, если бы творчество не сделалось моим пропуском во все нужные миры, путевкой в жизнь
Занятно, согласись, увидеть, что большая - и не самая худшая - часть всего, что я делал, была рождена - в немалой степени - страхом. Что этот страх заставлял меня бесконечно притворяться; всегда, ежесекундно, в бесконечном разнообразии принимать форму того, с кем я - и совершенно забыть, как выглядит мое собственное лицо - каждое утро, чища зубы, не узнавать человека в зеркале. Я забыл, какой я - забыл тридцать с лишним лет назад.
При этом я всегда помнил, что на самом деле я не такой, что я притворяюсь. Ну, потому что менять маски приходилось так часто. Я всегда чувствую себя лазутчиком в стане врага, шпионом, скрывающим свое истинное лицо. Но какое оно, это лицо, я с трудом вспоминаю, оставаясь один. Иногда мне кажется, что я притворяюсь чем-то другим и наедине с собой. Что это - я боюсь, что настоящий я - или тот я, который сейчас - меня разоблачит и прогонит? Вам смешно? мне нет.
Это, конечно, легко найти в текстах; но важнее - как это повлияло на мою жизнь в целом. Могу показать лишь несколько вещей, которые сделаны не для кого-то. (А - наверное - кем-то.) Они не самые лучшие; они другие. Я даже не знаю часто, как их играть. Многие из них никто и не слышал - они не нашли адресата. Остальные нашли.
Хорошо помню моменты разрывов: когда оказывался в необходимости принять две разные формы. Или больше двух.
И теперь из-за страха известного - что побьют, прогонят, опустят, если увидят, что я не свой - появился страх неизвестного: боязнь быть собой, дать права своим желаниям, открыть свои мечты, говорить свою правду.
Нужно было, нужно было упасть ниже пола, встать лицом к лицу с потерей самого дорогого, чтобы отступил, обессмыслился страх этой потери и появилась способность говорить правду.
Если есть другие способы, я буду безгранично рад их узнать.
Фаворов был прав, все эти мучительные сны - на самом деле дар; я вряд ли бы понял все, что понял, без них. И без доброго и умного человека, данного мне в помощь.
Но поиск лекарств от этих болезней еще впереди. А еще раньше - научиться жить с этими страхами. А потом - научиться жить без них.
no subject
no subject
no subject
(мрачно)добро пожаловать в клуб. впрочем, ко всему остальному это тоже относится, пусть и в неравной степени.
no subject
Только я думала о "показать картинки, которые для себя".
И они действительно другие.
no subject
no subject
Не стоит ли поблагодарить судьбу за то, что дожил до дня, когда вдруг понял, что не так? А не умел бы защищаться, не дожил бы.
no subject
В изобразительном искусстве я, как мне известно, мало что понимаю.
no subject
Юные существа все больше к себе обращены, тонкие градации там уже не так важны.
Ну, если делить, то это, наверное, нормальный способ развития: сначала не думаешь вообще, что можешь быть кому-то интересен, и сочиняешь просто так. Потом замечаешь интерес и начинаешь рассказывать миру о себе; тут и начинается приспосабливание к миру, выдаешь не первое, что в голову пришло, а то, что, как кажется изнутри, будет услышано. Дальше, очевидно, уже хочется рассказывать про всякие другие вещи; но выделенная область в мозгу "для себя" всегда параллельно существует, потому что миру отдаешься не целиком.
Я так понимаю, что в идеале эта вот закрытая область "для себя" должна бы отпасть за ненадобностью.
no subject
no subject
no subject
no subject
Сначала я рос где-то в стороне, на отшибе, почти за околицей культурной жизни; где-то в книжном шкафу, выставленном на задний двор.
Потом я стремился стать заметным, обратить на себя внимание, дополучить все, чего не хватает, через это внимание. Тут сработало умение подстраиваться. Говорить именно то и именно тому, кому надо. Базиль-то, пожалуй, был прав, когда, услышав строчку "Я всю жизнь пел не то и не тем", спросил "А чем, собственно?"
Но, конечно, глупо говорить, что я все, что делал, делал только для себя, хотя бы и бессознательно. Нет, я и сознательно, и бессознательно хотел помочь, сделать хорошо тем, к кому обращался. И они, конечно, это чувствовали; и это составляет ту искреннюю и настоящую часть во всем, что я делал; а она есть. Если даже причина и была эгоистической, сделанное помогло не только мне; кажется, так и у Толкиена это работает: как же там было-то... "и покажу, что все, что ты делал для собственного прикола, послужило общему великому делу".
А потом я замолчал, потому что основная причина - нехватка какого-то жизненного витамина - ушла.
А теперь чувствую желание и возможность делать что-то снова, но уже не потому, что чего-то не хватает, а потому, что чего-то хватает, наоборот, и им поделиться хочется.
Только это будет что-то совсем другое. Может быть, другая музыка, а может быть, другие вообще цветы селезенки. Мне самому неизвестно.
no subject
А так та же фигня.
Сначала в собственном соку. Потом обратить на себя внимание. Подстроиться. Потом поправить что-нибудь.
Потом, видимо, пауза. В какой-то момент и подумать надо.
Закономерно, видимо, после этого поделиться тем, что насобирал.
Видимо, собирать обратно внешнюю и внутреннюю часть себя надо именно в процессе этой вот паузы. Короче, сейчас самое время. Не зря же мы одновременно об этом задумались.
no subject
no subject
no subject
Спасибо большое!
Давно написал это, по мотивам твоих размышлений.
Незнакомый страх танцует на твоих костях,
Он у тебя внутри, но помни что он в гостях.
Он подымает стяг, а ты носишь воду в горстях,
Прячась в левых отмазках и плохих новостях.
Ты был бы рад знать в чем твой разлад,
Но сам не торопишься себя включить в приват.
Скажи, чего боишься и от куда смрад.
Это тебя не излечат, но вернет назад.
Когда страх верховодит и за тебя говорит,
Считай, тебя уже нет, ты им уже убит.
Страх - не часть тебя, он просто в тебе сидит.
Никто сказать не сможет, кто из вас победит.
Ты хочешь, чтоб настал твоего страха крах,
А он не может хотеть, он - баг в твоих мозгах.
Защита от всего, игра в больных умах.
Но он мешает тебе, и у тебя во врагах.
Ты боишься бедности или не оправдать надежд,
Попасть под град, носителем не тех одежд,
Не выделяться умом промеж тупых невежд ,
Узнать, что ты ей чужд и не предел всех мечт.
Подлые придумали за страх испытывать вину,
Чтобы властвовать над нами, выбирая слабину,
Чтобы свести половину мнений в доктрину одну.
Перестань стыдиться страха! Слышишь, ну?
RE: Давно написал это, по мотивам твоих размышлений.
А над рифмами надо работать. Небрежность рифмы, как и всякая небрежность, простительна тогда, когда она уже не небрежность, а легкость полета. На другом конце дисциплины, дальнем.