![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
Может быть так, что в прошлый раз я искал отличия. В этот раз я - нынешний я - нахожу сходства. Эгей, говорю я себе, а смола на сосновом пне пахнет совершенно, как у нас, хотя и разливается как-то не по-нашему. А мох вот совершенно такой же, хоть и растет там, где я не ожидал его увидеть, и какими-то странно мелкими островками. А ракушки в озерном песке вот почти совсем как наши горчаки, только чуть толще. А вот эти грибы - ни дать ни взять наши подберезовики. Даже ножка чернявая. Интересно, синеет ли он на срезе. А вот
Но тут на крыльце зашумело, и я встал и включил свет: на крыльце сидел енот и держал в зубах мешочек с чем-то. В отличие от городского, он не стал нагло зырить на меня и ждать, пока я уйду, а поскакал в лес с этим мешком. Интересно, не было ли в мешке что-нибудь важное. Надеюсь, что не было.
Так вот... моховики весьма похожи на наши, но с моховиками надо ухо держать востро, я так всегда чувствовал. Если хоть что-то в нем сомневает - лучше не бери. В этих - сомневает. То ножка излишне прямая и тонкая, то шляпка недостаточно крепкая, то цвет какой-то уж совсем дикий, красноватый. Еще есть здесь ребята навроде наших козлят или маслят, только сухие и по цвету сильно забирают в оранжевый. Тоже - на фиг. Белые - или их двойники - попадаются нередко, но и у них нездоровая краснота и желтизна в шляпке, а изнанка шляпки, где трубки, излишне бела. Ножка, правда, с благородным красноватым налетом. Но - тоже, нафиг. Выложил на бревно, сфотографировал - и давай, до свиданья. Местные, судя по всему, в грибах вообще ничего и никак, грибы совершенно непуганые, вылезают у них посреди покошенных лужаек, между колей подъезда к гаражу, ничего не стесняются. Поганок невероятное количество разновидностей, на 20 квадратных метрах возле дома отметил не меньше дюжины типов.
Здесь плавно переходим к восприятию леса вообще.
Откуда родом был Лонгфелло(у?), выясним, когда появится интернет. Но нельзя не отметить, что скорее отсутствию у него, его критиков и читателей вот этого индейского чувства, что каждый шмель и каждый гриб в лесу - твой если не брат, то по меньшей мере добрый сосед - вот отсутствию этого чувства у них надо удивляться, а не наличию этого чувства у индейцев. Здесь нужно будет запустить серьезное размышление о том, почему и как это чувство могло пропасть в русской литературе (перечитать Тургенева с этой точки зрения, проброситься до Пришвина, у которого явно оно есть, но он его не рефлексирует; а сам я вырос на Бианки и Сладкове, поэтому тоже не рефлексировал до довольно позднего времени, пока не столкнулся с открытым удивлением вот по поводу лонгфелловских индейцев, и тогда, сопоставив с собой, вдруг заметил его). Где-то, в какой-то момент, это чувство пропадает. Оно есть в Калевале, но его нет в русских сказках, где человек противопоставлен _почти_ всегда братству зверей. Здесь надо просмотреть сибирские сказки, белорусские, вологодские и посмотреть, как там: может быть, это фольклористы-обработчики из разночинцев виноваты.
Оставляя в сторону литературу: здесь, в Алгонкин-Хайтс, у меня снова есть вот то ощущение, которое бывает на Перешейке (ах, очучусь ли когда-нибудь там снова?): что все, что окружает меня - это большое сообщество существ, у каждого из которых своя жизнь, своя работа, и что все они, в общем, меня не гонят, на меня зла не держат, меня согласны принять. Поскольку тема принятия у меня одна из самых болезненных, то, может быть, вот поэтому я так хорошо себя чувствую в лесу: лес меня принимает, лес не готовит мне подлянок, не съест меня за одно то, что можно меня съесть. Лес ко мне добр, добр, черт побери.
Абсолютно нету этого чувства в море, особенно Красном: подводная жизнь происходит сама по себе, а я ее в лучшем случае наблюдаю, но отношения к ней никакого не имею. Не принимает в себя совершенно пустыня, никакая, ни берег Мертвого моря, ни горная, ни каменистая, ни Арава, ни Махтеш-Рамон, где привольно и славно, но не добро. Сложно с этим и в израильских лесах. Они очень замкнутые, мне так кажется; чтобы пробиться в них, заслужить какое-то их доверие, нужно, может быть, девять дней провисеть на падубе или просидеть под фисташковым деревом; что-то такое. Они очень робкие, очень - ну, да, замкнутые. Может быть, даже аутические леса это у нас. Очень тонкие, прозрачные, трудно с ними.
Здешние леса жирные, плотные. Богатые всяческою жизнью, она так и брызжет тут - грибами из стволов, побегами кленов из почвы, какими-то бешеными поганками, цветами мелкой и раздрызганной сиреневой ромашки, мошкарой (кстати, не кусается), бурундуками, бурагозящими в траве в двух-трех шагах от тебя, кузнечиками с ярко-черной каймой на крыльях, стрекозами, которые, садясь на дерево, складывают свой фюзеляж в спираль в четыре колена. Алгонкинский лес, так мне кажется в этот раз - как большой западный город: в нем всех много, но на всех найдется место, залезай и ты (плакат в Торонто на десятке языков: "добро пожаловать, вас тут ждали"). Лица незнакомые или смутно напоминающие кого-то, или даже очень напоминающие, но умом понимаешь, что откуда здесь в Воронеже наша африканская улица Лизюкова; но они тебе не враги, они готовы тебя принять.
Вот какие мои индейские открытия на этот раз.
Ну, и наконец: Пупкин был не прав кое-в-чем. На берегах Великих озер тишины никакой нет. В траве днем и ночью мириады кузнечиков; где-то в лесу с затейливой завитушкой на конце ухает, я так думаю, сова; в заводи переругиваются серые с коричневыми головами и хохолками утки; посвистывает какая-то ночная птица, местный аналог козодоя, что ли (будет интернет, посмотреть, как он по-английски, ведь помнил, а забыл); по 118-му шоссе на дальнем конце озера тащится грузовик, должно быть, с бревнами; и где-то неподалеку кто-то играет на гитаре, хотя, может быть, мне это только кажется. И озеро плещет в берег: на рекламных фотографиях прошлого года этого места между тем местом, где я стою, и водой метров пять пляжа, а сейчас вода вот она, прямо передо мной; озеро поднялось сантиметров на десять, вот оно, глобальное потепление. Озеро устроено, кстати, занятно: метров 80 от берега глубина не доходит и до пояса, прямо вот Финский залив в Лисьем Носу, да и только; а потом вдруг обрыв и прощай, дно, вода становится черной и холодной, прямо как в какой-нибудь неплохой песне, беззвучно скользишь над этим в каяке или в каноэ...
Да, вот, кстати: зрительных впечатлений набрался я довольно, чтобы сочинять клавиши к "Индейской Осенней". По крайней мере, сейчас, зажмурившись, вижу то, что надо - протоки вот эти, ручьи лесные, речки, болота. (Болота здесь совсем непохожи на наши, они же еще могут быть бобровой природы...) Еще бы набраться мужества и выкинуть синюю гитару - не подходит она как-то, хоть и очень хорошо придумана.
Интересно, а мой индеец - он в каяке или в каноэ плывет к Великому Духу?.. Кстати, разрешилась проблема со сторонами света: он плывет не в Тихий океан, он плывет на Манитулин.
Но тут на крыльце зашумело, и я встал и включил свет: на крыльце сидел енот и держал в зубах мешочек с чем-то. В отличие от городского, он не стал нагло зырить на меня и ждать, пока я уйду, а поскакал в лес с этим мешком. Интересно, не было ли в мешке что-нибудь важное. Надеюсь, что не было.
Так вот... моховики весьма похожи на наши, но с моховиками надо ухо держать востро, я так всегда чувствовал. Если хоть что-то в нем сомневает - лучше не бери. В этих - сомневает. То ножка излишне прямая и тонкая, то шляпка недостаточно крепкая, то цвет какой-то уж совсем дикий, красноватый. Еще есть здесь ребята навроде наших козлят или маслят, только сухие и по цвету сильно забирают в оранжевый. Тоже - на фиг. Белые - или их двойники - попадаются нередко, но и у них нездоровая краснота и желтизна в шляпке, а изнанка шляпки, где трубки, излишне бела. Ножка, правда, с благородным красноватым налетом. Но - тоже, нафиг. Выложил на бревно, сфотографировал - и давай, до свиданья. Местные, судя по всему, в грибах вообще ничего и никак, грибы совершенно непуганые, вылезают у них посреди покошенных лужаек, между колей подъезда к гаражу, ничего не стесняются. Поганок невероятное количество разновидностей, на 20 квадратных метрах возле дома отметил не меньше дюжины типов.
Здесь плавно переходим к восприятию леса вообще.
Откуда родом был Лонгфелло(у?), выясним, когда появится интернет. Но нельзя не отметить, что скорее отсутствию у него, его критиков и читателей вот этого индейского чувства, что каждый шмель и каждый гриб в лесу - твой если не брат, то по меньшей мере добрый сосед - вот отсутствию этого чувства у них надо удивляться, а не наличию этого чувства у индейцев. Здесь нужно будет запустить серьезное размышление о том, почему и как это чувство могло пропасть в русской литературе (перечитать Тургенева с этой точки зрения, проброситься до Пришвина, у которого явно оно есть, но он его не рефлексирует; а сам я вырос на Бианки и Сладкове, поэтому тоже не рефлексировал до довольно позднего времени, пока не столкнулся с открытым удивлением вот по поводу лонгфелловских индейцев, и тогда, сопоставив с собой, вдруг заметил его). Где-то, в какой-то момент, это чувство пропадает. Оно есть в Калевале, но его нет в русских сказках, где человек противопоставлен _почти_ всегда братству зверей. Здесь надо просмотреть сибирские сказки, белорусские, вологодские и посмотреть, как там: может быть, это фольклористы-обработчики из разночинцев виноваты.
Оставляя в сторону литературу: здесь, в Алгонкин-Хайтс, у меня снова есть вот то ощущение, которое бывает на Перешейке (ах, очучусь ли когда-нибудь там снова?): что все, что окружает меня - это большое сообщество существ, у каждого из которых своя жизнь, своя работа, и что все они, в общем, меня не гонят, на меня зла не держат, меня согласны принять. Поскольку тема принятия у меня одна из самых болезненных, то, может быть, вот поэтому я так хорошо себя чувствую в лесу: лес меня принимает, лес не готовит мне подлянок, не съест меня за одно то, что можно меня съесть. Лес ко мне добр, добр, черт побери.
Абсолютно нету этого чувства в море, особенно Красном: подводная жизнь происходит сама по себе, а я ее в лучшем случае наблюдаю, но отношения к ней никакого не имею. Не принимает в себя совершенно пустыня, никакая, ни берег Мертвого моря, ни горная, ни каменистая, ни Арава, ни Махтеш-Рамон, где привольно и славно, но не добро. Сложно с этим и в израильских лесах. Они очень замкнутые, мне так кажется; чтобы пробиться в них, заслужить какое-то их доверие, нужно, может быть, девять дней провисеть на падубе или просидеть под фисташковым деревом; что-то такое. Они очень робкие, очень - ну, да, замкнутые. Может быть, даже аутические леса это у нас. Очень тонкие, прозрачные, трудно с ними.
Здешние леса жирные, плотные. Богатые всяческою жизнью, она так и брызжет тут - грибами из стволов, побегами кленов из почвы, какими-то бешеными поганками, цветами мелкой и раздрызганной сиреневой ромашки, мошкарой (кстати, не кусается), бурундуками, бурагозящими в траве в двух-трех шагах от тебя, кузнечиками с ярко-черной каймой на крыльях, стрекозами, которые, садясь на дерево, складывают свой фюзеляж в спираль в четыре колена. Алгонкинский лес, так мне кажется в этот раз - как большой западный город: в нем всех много, но на всех найдется место, залезай и ты (плакат в Торонто на десятке языков: "добро пожаловать, вас тут ждали"). Лица незнакомые или смутно напоминающие кого-то, или даже очень напоминающие, но умом понимаешь, что откуда здесь в Воронеже наша африканская улица Лизюкова; но они тебе не враги, они готовы тебя принять.
Вот какие мои индейские открытия на этот раз.
Ну, и наконец: Пупкин был не прав кое-в-чем. На берегах Великих озер тишины никакой нет. В траве днем и ночью мириады кузнечиков; где-то в лесу с затейливой завитушкой на конце ухает, я так думаю, сова; в заводи переругиваются серые с коричневыми головами и хохолками утки; посвистывает какая-то ночная птица, местный аналог козодоя, что ли (будет интернет, посмотреть, как он по-английски, ведь помнил, а забыл); по 118-му шоссе на дальнем конце озера тащится грузовик, должно быть, с бревнами; и где-то неподалеку кто-то играет на гитаре, хотя, может быть, мне это только кажется. И озеро плещет в берег: на рекламных фотографиях прошлого года этого места между тем местом, где я стою, и водой метров пять пляжа, а сейчас вода вот она, прямо передо мной; озеро поднялось сантиметров на десять, вот оно, глобальное потепление. Озеро устроено, кстати, занятно: метров 80 от берега глубина не доходит и до пояса, прямо вот Финский залив в Лисьем Носу, да и только; а потом вдруг обрыв и прощай, дно, вода становится черной и холодной, прямо как в какой-нибудь неплохой песне, беззвучно скользишь над этим в каяке или в каноэ...
Да, вот, кстати: зрительных впечатлений набрался я довольно, чтобы сочинять клавиши к "Индейской Осенней". По крайней мере, сейчас, зажмурившись, вижу то, что надо - протоки вот эти, ручьи лесные, речки, болота. (Болота здесь совсем непохожи на наши, они же еще могут быть бобровой природы...) Еще бы набраться мужества и выкинуть синюю гитару - не подходит она как-то, хоть и очень хорошо придумана.
Интересно, а мой индеец - он в каяке или в каноэ плывет к Великому Духу?.. Кстати, разрешилась проблема со сторонами света: он плывет не в Тихий океан, он плывет на Манитулин.
no subject
А мы в Капеасалми были, тучи гоняли, с воронами говорили.
no subject
На просеке лежали порубленные сосновые ветки кучами, и из этих куч доносились громкие ритмичные звуки грызения и жевания. Думаю, это насекомые. Надеюсь.
Сегодня в лесу девчонки нашли дикобраза - чернохвостого такого. Сидел под пнем и не убегал, очень меланхоличный.
Общаюсь же в основном с грибами.
no subject
лес ко мне добр
Общаюсь же в основном с грибами.
Браво. Браво, Стёпка.
Это - как надо.
no subject
Завтра пойдем в соседнее озеро на полдня. Мы с Эриком возьмем каноэ. Интересно, как получится, никогда раньше ведь не пробовал. Пороги там какие-то, говорят, волоком часть пути нести надо... Посмотрим.
no subject
no subject