![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Еще текст из тетради
В начале апреля я стал не только выходить с работы засветло, но и попадать домой почти засветло. И записал.
Прииерусалимский лес, при всей своей скудности до прозрачности, а порою и призрачности, все же лес настоящий. Он настоящий тем, что он самодостаточный. На закате он стоит беззвучно и недвижно, сам в себе, чуть журча ручьем Сорек, и дышит -- тонко-тонко, но тем самым, хорошо знакомым нам дремучим древним древесным покоем, тем же, что и наши леса. А если от дыхания наших лесов слетает с головы крепко привязанная к ней шапка-ушанка, а от этого дыхания не шелохнется в хамсинный вечер ни одна из новеньких седых волосин на моем проборе, то это разница несущественная. Так же он стоит и дышит -- ни для кого, ни даже для себя, а общаясь этим дыханием если и с кем, то только с Тем, Кто развеял над ним по небу перистые облака, словно росчерки кисти, выписавшей глубочайшую поэтическую истину иероглифами, понятными любому, и подсветившим их розовым и желтым, для красоты. Дышит и молчит этот лест так, как дышат и молчат настоящие леса в Карелии и в Алгонкине. И по этому признаку я причисляю его к ним.
И этим своим молчанием и неслышным, невидимым дыханием он делается гораздо более подлинным и исконным, чем железная дорога, которой я по нему неторопливо еду, и чем минареты, показывающиеся порою между горами, когда дорога уже близится к пункту назначения. Хотя, может быть, лес-то этот и моложе и той, и других.
Прииерусалимский лес, при всей своей скудности до прозрачности, а порою и призрачности, все же лес настоящий. Он настоящий тем, что он самодостаточный. На закате он стоит беззвучно и недвижно, сам в себе, чуть журча ручьем Сорек, и дышит -- тонко-тонко, но тем самым, хорошо знакомым нам дремучим древним древесным покоем, тем же, что и наши леса. А если от дыхания наших лесов слетает с головы крепко привязанная к ней шапка-ушанка, а от этого дыхания не шелохнется в хамсинный вечер ни одна из новеньких седых волосин на моем проборе, то это разница несущественная. Так же он стоит и дышит -- ни для кого, ни даже для себя, а общаясь этим дыханием если и с кем, то только с Тем, Кто развеял над ним по небу перистые облака, словно росчерки кисти, выписавшей глубочайшую поэтическую истину иероглифами, понятными любому, и подсветившим их розовым и желтым, для красоты. Дышит и молчит этот лест так, как дышат и молчат настоящие леса в Карелии и в Алгонкине. И по этому признаку я причисляю его к ним.
И этим своим молчанием и неслышным, невидимым дыханием он делается гораздо более подлинным и исконным, чем железная дорога, которой я по нему неторопливо еду, и чем минареты, показывающиеся порою между горами, когда дорога уже близится к пункту назначения. Хотя, может быть, лес-то этот и моложе и той, и других.