![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Д.Соболев "Иерусалим"
У меня есть для вас три новости: хорошая, плохая и не относящаяся к делу - интересующая, возможно, одного только меня. С какой начать?
С хорошей. Правильнее было бы начать с плохой, чтобы не покривить душой и не играть в петушку и кукуха, когда, собственно, играть-то в них не с кем и не на что; потом дать безотносительное, чтобы все плохое и отрицательное потонуло в эффектных словах, глубокомысленных, пускай бессмысленных, но растворяющих внимание читателя. А потом дать хорошее, чтобы, если Вайскопфа (или кого там) спросят, зачем заходил Штирлиц, он ответил бы "за лекарством". Так сделать было бы правильно, но хочется сделать по-другому. Сначала дадим хорошее.
С оговоркой. Я - не профессиональный критик. Мое отношение к литературе вообще определить довольно трудно. Когда-то я что-то писал; ничего серьезного из этого не вышло; когда-то я что-то читал, весьма выборочно, беспорядочно и бестолково, и из этого тоже особенно серьезного не вышло ничего. Если что-то и дает мне право на написание всего, что я взялся тут писать, так только расчет на то, что никто, собственно, этого и не прочитает; во всяком случае, никто серьезный. Поэтому уровень апломба и претенциозности в этом тексте прошу считать равным нулю - в пределах, допустимых задачей.
Итак. Что так взволновало меня в этой книге? Почему мне захотелось дать прочитать ему кому-то из знакомых? Почему сам я дал себе труд дочитать ее до конца, а не выбросил на первых десяти страницах, как многое другое?
Первое, что я заметил - это действительно книга о городе, в котором я живу.
Я так давно хотел рассказать кому-нибудь об этом городе, показать его, что теперь, когда это стало даже удаваться, уже почти и не хочется, и почти непонятно, что, собственно, рассказывать и показывать, потому что и я уже не тот, и вы уже не те, и глаз по прошествии десяти лет выхватывает совсем другие детали... и, по совокупности всех факторов, город, который я вам показываю - это то же, как и все остальные иерусалимы, которые показывал вам кто-либо когда-либо - если только личные местоимения там у вас не писались с большой буквы, в чем я всегда малость сомневаюсь. Есть, скажем, иерусалим Булгакова. Есть иерусалим, скажем, (леавдиль) Дины Рубиной. Есть иерусалим Шая Агнона в переводе Изи Шамира (если, конечно, я ничего не перепутал). Иерусалим Амоса Оза. Иерусалим от лица Иосифа Флавия в изложении Фейхтвангера. Есть, надо полагать, немало других, о которых я сейчас не вспомнил или никогда не знал. И все эти иерусалимы истинны, каждый по-своему; все они - Иерусалим в том смысле, в котором отдельно взятый дом с канала Грибоедова или двор-колодец в Коломне не может быть ничем иным, как Петербургом, и точно так же дом с улицы Жизни Человеческой или улицы Короля Георга V не может быть ничем иным, как Иерусалимом. Но сказать, что знаешь, что такое Иерусалим, увидев этот дом - нельзя. Надеюсь, я еще выражаюсь достаточно внятно.
В этой книге Иерусалим - тот самый, в котором живу я. Тоже не полный - но не противоречивый, по крайней мере. Это больше, чем радость узнавания - "смотри-ка, кто-то пишет о нашем Гило!" - улиц и людей. Это не то волнение, с которым я пролистывал некоторые писания моих знакомых, втайне, может быть, неосознанно, надеясь за поворотом вдруг встретиться с самим собой. Нет, тут понятно было, что меня там не будет, я в этом городе прозрачен так, как будто лет пятьсот назад уже разошелся на молекулы, словно цветок ситванит, иерусалимский подснежник, расцветающий в октябре на неделю-другую и возвращающийся целиком в буро-красную сухую землю. Я прохожу сквозь этот город, как какое-нибудь нейтрино проходит через земную толщу, и неизвестно, может быть, даже очень умным ученым, существует ли такая вещь, как нейтрино, вообще. Но если я, этакое нейтрино, все же существую, то сам я, может быть, и чувствую, что прохожу через земную толщу; если я существую в Иерусалиме, то, может быть, я ощущаю это. И если это так, то я вижу Иерусалим таким, каким он написан в этой книге. Уже одно это легитимирует книгу в моих глазах, и даже больше того - это, возможно, открывает путь к тому, чтобы понять что-то, чего не понимал раньше, а понимания чего-то - непонятно, чего именно - мне не хватает отчаянно, трагически не хватает, и потому надо хвататься за любую соломинку, которая падает в колодец моего существования. Как будто эхо вдруг коснулось ушей слепого, долгое время уже безуспешно пытающегося нащупать очертания местности, в которую он попал. Пренебрегать такой информацией было бы противоестественно.
Получение отклика из окружающей среды всегда, наверно, было моей проблемой. (Это, видимо, пошло как раз то неотносящееся, о котором я предупреждал. Наверно, оно будет вот так вклиниваться в относящееся.) Очень нужно было мне найти в ней хоть что-то, похожее на меня - чтобы увидеть себя со стороны и получить возможность понять, что я такое, что со мной происходит, и как, исходя из этого, мне быть. Именно это, я так понимаю сейчас, было причиной того, что какое-то время назад я подавал в окружающую среду столько разнообразных сигналов; и именно по этой причине, я так начинаю понимать, какое-то другое время назад я так затаился, затих - в ожидании и в поиске ответов на эти сигналы. Пока что желаемого понимания не пришло. Тем важнее делается нахождение вовне себя чего-то, напоминающего мне меня - музыки, которая оказывается каким-то мало поддающимся описанию образом похожа на музыку, которую я слышу внутри себя; образов, похожих на мои сны и видения; слов о чем-то, совпадающем с тем, что я считаю своим миром.
Мы - я и ты, предполагаемый мною читатель - много времени провели в выдуманных мирах. Мирах, сочиненных людьми. Сочиненных с той или иной степенью достоверности; сочиненных с той или иной целью. Не для того ли, подумал я теперь, чтобы понять, как устроен мир, из которого мы уходили в эти миры, и что происходит в нем; в мире, из которого к нам приходят сны - та реальность, над которой мы явно не властны, и которая по этому признаку может быть названа внешней (внеположенной, так, кажется, по-умному?); не зависящая от нашего сознания, и в этом смысле подлинная, настоящая?
В плане вышесказанного, парадоксальным образом недостатки книги являются ее достоинствами. Ее литературная незрелость, писательская неумелость, все недочеты и огрехи, тяжкая перегруженность деталями, плоские монохромные или решенные в 256 оттенках серого персонажи, надуманность, бессвязность и бессмысленность сюжетов, нестройная косность языка - и особенно то, что ни один из этих недостатков не выдержан в книге до конца; автор непоследователен в недостатках своей работы так же, как и в ее достоинствах; да, особенно это - для меня свидетельствует о непреднамеренности, об искренности, о честности, о естественности и истинности ее написания. В ней нет впечатляющих красивостей и интересностей. Там, где автор изображает интеллектуальный детектив, ему нечем поразить читателя, натасканного на устареллах всем нам хорошо знакомых коркисов-боркисов. Лирика - вообще не жанр для писателя, позиционирующего себя как мизантропа в сильно запущенной стадии; тут надо либо надевать трусы, либо снимать крестик, и то, и другое вместе автор не вытягивает. Психология проста и схематична, как в фэнтези третьего или даже (местами) четвертого калибра. И все же...
Да, книга слабая. Да, Рут Левин споет колыбельную лучше, чем пела моя бабушка. Да, Браин на кухне исполняет Щербакова даже хуже, чем это делаю я, не говоря уже о самом Щербакове. Но смешно и глупо было бы на этом основании покинуть кухню, на которой Браин поет Щербакова.
Задумываясь, о чем же эта книга, я последовательно вычеркивал все, что приходило мне в голову. Опять же, возможно, профессиональный литературо-вед знает что-то еще, о чем может быть книга; но это не я. Я оказался лицом к лицу с фактом, который не заинтересовать меня не может: книга весома, содержательна, заставляет себя читать, а чем заставляет, в чем ее содержание, что составляет ее вес - я понять не могу. Загадка. Загадка - вот что есть в этой книге для меня, есть - бесспорно.
И дальше - тоже безотносительная отсебятина, которую, в принципе, неинтересно будет читать даже автору "Иерусалима", буде каким-нибудь чудом сетевой стохастики его занесет в этот текст; но поскольку я знаю, что советы "не читай дальше" не действуют ни на кого, то и тревожиться не о чем. И нельзя, кстати, сказать, что все это никак не связано с книгой - книга заставила подумать об этом, и в этом подобии рецензии не совсем уж неуместно упомянуть о том, о чем книга заставила подумать, потому как не в этом ли заключается значение книги? Если не в этом, то я и не знаю, в чем; впрочем, я ведь тоже не профессионал, о чем уже и сказал выше.
Например, о схожей обостренной трагичности, заложенной в углах улиц и зданий, в очертаниях окон домов, которую можно почувствовать в тех песнях, которые на разных языках, но в чем-то одинаково, поют ветра и танцуют дожди, которая просвечивает в лицах детей, девушек и стариков в обоих городах этой книги - Иерусалиме и Питере. Как в лице человека, потерявшего кого-то из близких, навсегда остается печать - ту же печать начинаешь видеть и в лицах городов; похожую печать. Город Петра выстроен на костях, и земля его полна костями; в городе Давида тоже кости, где ни копни, и кровь текла по его улицам реками. Много, много смерти, и много крови.
Или о том, какое разное небо в этих городах. Как над Питером небо всегда выгнуто высоким куполом, всегда недостижимое, с иллюзией, невероятно точно пойманной Гребенщиковым, что оно становится ближе; а над Иерусалимом - плоское, а иногда вогнутое, так что в самом центре Земли - на стыке четырех Кварталов Старого города, известной всем Крыше - можно достать его рукой, и от этого-то именно оно недостижимо.
И о том еще, что оба эти города, Петербург и Иерусалим, лежат в одной плоскости и являются, мне так кажется, в этой плоскости тупиками. Из обоих уехать некуда. То есть, разумеется, можно переехать в Москву или в Тель-Авив, но это будет переход в другую плоскость. А в этой плоскости дальше ехать некуда. За одним из них лежит свинцовые плоскости вод и туч, а за другим - хрустальный объем воздуха, лишенного и того, и другого, и человек, глядящий из южного окна в Гило или из восточного в Писгат-Зеэве, чувствует себя точно так же монахом, выглядывающим за стену вселенной, как человек, глядящий из западного окна на Голодае или из южного в Сосновой Поляне. И, может быть, в такой странной близости между центром мира и его краем - пятнадцать минут езды от Крыши в Старом городе до горы, с которой вознесся пророк Илия, потому что дальше по земле было некуда; минут тридцать на метро от Сайгона до станции "Улица Дыбенко", откуда тоже можно только назад или в небо - заключено что-то очень важное о геометрии нашего мира, но та математика, которая осталась у меня в голове, мне этого не раскрывает.
И еще - что тупиковость эта, разумеется, не может не сказываться на том, что делается людьми в этих городах - теми людьми, которые живут в плоскости этих городов. Не случайно судьба Петербурга - это вечная революция, а судьба Иерусалима - это вечное ожидание революции. Не случайно Петербург так легко устраивает желающим встречу с дьяволом, а Иерусалим так располагает к выяснению своих отношений с Богом.
И, возвращаясь напоследок к книге.
Чего хотелось бы пожелать автору: чтобы он больше не писал ничего такого же. По крайней мере, пока не почувствует, что стал совсем другим или стал писать совсем по-другому. Есть вещи, которые не стоит даже пытаться сделать больше, чем один раз, потому что повторение превращает их в совсем другие вещи. Иерусалим на свете один; Новый Иерусалим подмосковный я видел - это передача по значению, а не по ссылке, и для констант это лишено смысла, а для бесконечно сложных объектов практически невозможно.
А тебе, предполагаемый читатель этого текста, я советую найти книгу и прочесть ее. Это потребует от тебя труда - хорошая книга читается сама, как свежий теплый хлеб, который и не заметишь, как не донесешь из пекарни до дома, книгу же слабую, написанную неумело, читать приходится с усилием. И я не уверен, что труд этот вознаградит тебя - нет, не уверен. Но попробовать, мне кажется, непременно стоит. Ради той загадки, которую, возможно, ты разгадаешь сразу или со временем и, возможно, поделишься разгадкой со мной. Ради ее непосредственности, бесталанной подлинности ее, которая ценна в нашем изгаляющемся из последних сил словесном мире, где (это цитата из книги, где, возможно, это тоже скрытая цитата) из-за того, что разрешено все, что не вредит здоровью, все стало пресным и беспонтовым. И ради Иерусалима, непостижимо сложного, невыносимо реального, невероятно важного - города, в котором я живу.
С хорошей. Правильнее было бы начать с плохой, чтобы не покривить душой и не играть в петушку и кукуха, когда, собственно, играть-то в них не с кем и не на что; потом дать безотносительное, чтобы все плохое и отрицательное потонуло в эффектных словах, глубокомысленных, пускай бессмысленных, но растворяющих внимание читателя. А потом дать хорошее, чтобы, если Вайскопфа (или кого там) спросят, зачем заходил Штирлиц, он ответил бы "за лекарством". Так сделать было бы правильно, но хочется сделать по-другому. Сначала дадим хорошее.
С оговоркой. Я - не профессиональный критик. Мое отношение к литературе вообще определить довольно трудно. Когда-то я что-то писал; ничего серьезного из этого не вышло; когда-то я что-то читал, весьма выборочно, беспорядочно и бестолково, и из этого тоже особенно серьезного не вышло ничего. Если что-то и дает мне право на написание всего, что я взялся тут писать, так только расчет на то, что никто, собственно, этого и не прочитает; во всяком случае, никто серьезный. Поэтому уровень апломба и претенциозности в этом тексте прошу считать равным нулю - в пределах, допустимых задачей.
Итак. Что так взволновало меня в этой книге? Почему мне захотелось дать прочитать ему кому-то из знакомых? Почему сам я дал себе труд дочитать ее до конца, а не выбросил на первых десяти страницах, как многое другое?
Первое, что я заметил - это действительно книга о городе, в котором я живу.
Я так давно хотел рассказать кому-нибудь об этом городе, показать его, что теперь, когда это стало даже удаваться, уже почти и не хочется, и почти непонятно, что, собственно, рассказывать и показывать, потому что и я уже не тот, и вы уже не те, и глаз по прошествии десяти лет выхватывает совсем другие детали... и, по совокупности всех факторов, город, который я вам показываю - это то же, как и все остальные иерусалимы, которые показывал вам кто-либо когда-либо - если только личные местоимения там у вас не писались с большой буквы, в чем я всегда малость сомневаюсь. Есть, скажем, иерусалим Булгакова. Есть иерусалим, скажем, (леавдиль) Дины Рубиной. Есть иерусалим Шая Агнона в переводе Изи Шамира (если, конечно, я ничего не перепутал). Иерусалим Амоса Оза. Иерусалим от лица Иосифа Флавия в изложении Фейхтвангера. Есть, надо полагать, немало других, о которых я сейчас не вспомнил или никогда не знал. И все эти иерусалимы истинны, каждый по-своему; все они - Иерусалим в том смысле, в котором отдельно взятый дом с канала Грибоедова или двор-колодец в Коломне не может быть ничем иным, как Петербургом, и точно так же дом с улицы Жизни Человеческой или улицы Короля Георга V не может быть ничем иным, как Иерусалимом. Но сказать, что знаешь, что такое Иерусалим, увидев этот дом - нельзя. Надеюсь, я еще выражаюсь достаточно внятно.
В этой книге Иерусалим - тот самый, в котором живу я. Тоже не полный - но не противоречивый, по крайней мере. Это больше, чем радость узнавания - "смотри-ка, кто-то пишет о нашем Гило!" - улиц и людей. Это не то волнение, с которым я пролистывал некоторые писания моих знакомых, втайне, может быть, неосознанно, надеясь за поворотом вдруг встретиться с самим собой. Нет, тут понятно было, что меня там не будет, я в этом городе прозрачен так, как будто лет пятьсот назад уже разошелся на молекулы, словно цветок ситванит, иерусалимский подснежник, расцветающий в октябре на неделю-другую и возвращающийся целиком в буро-красную сухую землю. Я прохожу сквозь этот город, как какое-нибудь нейтрино проходит через земную толщу, и неизвестно, может быть, даже очень умным ученым, существует ли такая вещь, как нейтрино, вообще. Но если я, этакое нейтрино, все же существую, то сам я, может быть, и чувствую, что прохожу через земную толщу; если я существую в Иерусалиме, то, может быть, я ощущаю это. И если это так, то я вижу Иерусалим таким, каким он написан в этой книге. Уже одно это легитимирует книгу в моих глазах, и даже больше того - это, возможно, открывает путь к тому, чтобы понять что-то, чего не понимал раньше, а понимания чего-то - непонятно, чего именно - мне не хватает отчаянно, трагически не хватает, и потому надо хвататься за любую соломинку, которая падает в колодец моего существования. Как будто эхо вдруг коснулось ушей слепого, долгое время уже безуспешно пытающегося нащупать очертания местности, в которую он попал. Пренебрегать такой информацией было бы противоестественно.
Получение отклика из окружающей среды всегда, наверно, было моей проблемой. (Это, видимо, пошло как раз то неотносящееся, о котором я предупреждал. Наверно, оно будет вот так вклиниваться в относящееся.) Очень нужно было мне найти в ней хоть что-то, похожее на меня - чтобы увидеть себя со стороны и получить возможность понять, что я такое, что со мной происходит, и как, исходя из этого, мне быть. Именно это, я так понимаю сейчас, было причиной того, что какое-то время назад я подавал в окружающую среду столько разнообразных сигналов; и именно по этой причине, я так начинаю понимать, какое-то другое время назад я так затаился, затих - в ожидании и в поиске ответов на эти сигналы. Пока что желаемого понимания не пришло. Тем важнее делается нахождение вовне себя чего-то, напоминающего мне меня - музыки, которая оказывается каким-то мало поддающимся описанию образом похожа на музыку, которую я слышу внутри себя; образов, похожих на мои сны и видения; слов о чем-то, совпадающем с тем, что я считаю своим миром.
Мы - я и ты, предполагаемый мною читатель - много времени провели в выдуманных мирах. Мирах, сочиненных людьми. Сочиненных с той или иной степенью достоверности; сочиненных с той или иной целью. Не для того ли, подумал я теперь, чтобы понять, как устроен мир, из которого мы уходили в эти миры, и что происходит в нем; в мире, из которого к нам приходят сны - та реальность, над которой мы явно не властны, и которая по этому признаку может быть названа внешней (внеположенной, так, кажется, по-умному?); не зависящая от нашего сознания, и в этом смысле подлинная, настоящая?
В плане вышесказанного, парадоксальным образом недостатки книги являются ее достоинствами. Ее литературная незрелость, писательская неумелость, все недочеты и огрехи, тяжкая перегруженность деталями, плоские монохромные или решенные в 256 оттенках серого персонажи, надуманность, бессвязность и бессмысленность сюжетов, нестройная косность языка - и особенно то, что ни один из этих недостатков не выдержан в книге до конца; автор непоследователен в недостатках своей работы так же, как и в ее достоинствах; да, особенно это - для меня свидетельствует о непреднамеренности, об искренности, о честности, о естественности и истинности ее написания. В ней нет впечатляющих красивостей и интересностей. Там, где автор изображает интеллектуальный детектив, ему нечем поразить читателя, натасканного на устареллах всем нам хорошо знакомых коркисов-боркисов. Лирика - вообще не жанр для писателя, позиционирующего себя как мизантропа в сильно запущенной стадии; тут надо либо надевать трусы, либо снимать крестик, и то, и другое вместе автор не вытягивает. Психология проста и схематична, как в фэнтези третьего или даже (местами) четвертого калибра. И все же...
Да, книга слабая. Да, Рут Левин споет колыбельную лучше, чем пела моя бабушка. Да, Браин на кухне исполняет Щербакова даже хуже, чем это делаю я, не говоря уже о самом Щербакове. Но смешно и глупо было бы на этом основании покинуть кухню, на которой Браин поет Щербакова.
Задумываясь, о чем же эта книга, я последовательно вычеркивал все, что приходило мне в голову. Опять же, возможно, профессиональный литературо-вед знает что-то еще, о чем может быть книга; но это не я. Я оказался лицом к лицу с фактом, который не заинтересовать меня не может: книга весома, содержательна, заставляет себя читать, а чем заставляет, в чем ее содержание, что составляет ее вес - я понять не могу. Загадка. Загадка - вот что есть в этой книге для меня, есть - бесспорно.
И дальше - тоже безотносительная отсебятина, которую, в принципе, неинтересно будет читать даже автору "Иерусалима", буде каким-нибудь чудом сетевой стохастики его занесет в этот текст; но поскольку я знаю, что советы "не читай дальше" не действуют ни на кого, то и тревожиться не о чем. И нельзя, кстати, сказать, что все это никак не связано с книгой - книга заставила подумать об этом, и в этом подобии рецензии не совсем уж неуместно упомянуть о том, о чем книга заставила подумать, потому как не в этом ли заключается значение книги? Если не в этом, то я и не знаю, в чем; впрочем, я ведь тоже не профессионал, о чем уже и сказал выше.
Например, о схожей обостренной трагичности, заложенной в углах улиц и зданий, в очертаниях окон домов, которую можно почувствовать в тех песнях, которые на разных языках, но в чем-то одинаково, поют ветра и танцуют дожди, которая просвечивает в лицах детей, девушек и стариков в обоих городах этой книги - Иерусалиме и Питере. Как в лице человека, потерявшего кого-то из близких, навсегда остается печать - ту же печать начинаешь видеть и в лицах городов; похожую печать. Город Петра выстроен на костях, и земля его полна костями; в городе Давида тоже кости, где ни копни, и кровь текла по его улицам реками. Много, много смерти, и много крови.
Или о том, какое разное небо в этих городах. Как над Питером небо всегда выгнуто высоким куполом, всегда недостижимое, с иллюзией, невероятно точно пойманной Гребенщиковым, что оно становится ближе; а над Иерусалимом - плоское, а иногда вогнутое, так что в самом центре Земли - на стыке четырех Кварталов Старого города, известной всем Крыше - можно достать его рукой, и от этого-то именно оно недостижимо.
И о том еще, что оба эти города, Петербург и Иерусалим, лежат в одной плоскости и являются, мне так кажется, в этой плоскости тупиками. Из обоих уехать некуда. То есть, разумеется, можно переехать в Москву или в Тель-Авив, но это будет переход в другую плоскость. А в этой плоскости дальше ехать некуда. За одним из них лежит свинцовые плоскости вод и туч, а за другим - хрустальный объем воздуха, лишенного и того, и другого, и человек, глядящий из южного окна в Гило или из восточного в Писгат-Зеэве, чувствует себя точно так же монахом, выглядывающим за стену вселенной, как человек, глядящий из западного окна на Голодае или из южного в Сосновой Поляне. И, может быть, в такой странной близости между центром мира и его краем - пятнадцать минут езды от Крыши в Старом городе до горы, с которой вознесся пророк Илия, потому что дальше по земле было некуда; минут тридцать на метро от Сайгона до станции "Улица Дыбенко", откуда тоже можно только назад или в небо - заключено что-то очень важное о геометрии нашего мира, но та математика, которая осталась у меня в голове, мне этого не раскрывает.
И еще - что тупиковость эта, разумеется, не может не сказываться на том, что делается людьми в этих городах - теми людьми, которые живут в плоскости этих городов. Не случайно судьба Петербурга - это вечная революция, а судьба Иерусалима - это вечное ожидание революции. Не случайно Петербург так легко устраивает желающим встречу с дьяволом, а Иерусалим так располагает к выяснению своих отношений с Богом.
И, возвращаясь напоследок к книге.
Чего хотелось бы пожелать автору: чтобы он больше не писал ничего такого же. По крайней мере, пока не почувствует, что стал совсем другим или стал писать совсем по-другому. Есть вещи, которые не стоит даже пытаться сделать больше, чем один раз, потому что повторение превращает их в совсем другие вещи. Иерусалим на свете один; Новый Иерусалим подмосковный я видел - это передача по значению, а не по ссылке, и для констант это лишено смысла, а для бесконечно сложных объектов практически невозможно.
А тебе, предполагаемый читатель этого текста, я советую найти книгу и прочесть ее. Это потребует от тебя труда - хорошая книга читается сама, как свежий теплый хлеб, который и не заметишь, как не донесешь из пекарни до дома, книгу же слабую, написанную неумело, читать приходится с усилием. И я не уверен, что труд этот вознаградит тебя - нет, не уверен. Но попробовать, мне кажется, непременно стоит. Ради той загадки, которую, возможно, ты разгадаешь сразу или со временем и, возможно, поделишься разгадкой со мной. Ради ее непосредственности, бесталанной подлинности ее, которая ценна в нашем изгаляющемся из последних сил словесном мире, где (это цитата из книги, где, возможно, это тоже скрытая цитата) из-за того, что разрешено все, что не вредит здоровью, все стало пресным и беспонтовым. И ради Иерусалима, непостижимо сложного, невыносимо реального, невероятно важного - города, в котором я живу.