![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
(no subject)
Отметиться 27-го не успел, ну, да это и не важно.
В Блокаду - если бы не эвакуировали, что вполне возможно - я не пошел бы добровольцем. При трех детях - добровольцем я бы не пошел. Впрочем, меня все равно призвали бы, брони мне бы не полагалось, или она бы кончилась далеко надо мной.
Я воевал бы где-нибудь на южных подступах, на бесприютных, задавленных свинцовым небом, вымороженных и изрытых воронками сирых полях под Пулковскими высотами. Где-нибудь под Рыбацким, под Славянкой... Все время думая, как там мои дома, где-нибудь на Лесной, отрываясь при каждой возможности домой, привозя все съестное, что только можно вырубить; беспокоясь бомбежек... В конце концов их успешно вывезли бы на Большую Землю, и я вздохнул бы с некоторым облегчением - теперь можно спокойно повоевать.
Воевал бы я не ахти как, конечно, без сумасшедшего геройства - просто делал все, что можно, и еще чуть-чуть, для выполнения поставленной командованием задачи. Убивал, чтобы не убивали нас. За моей спиной - мой город, я у него один, и он у меня один.
Меня не убили бы - так карта легла, так распорядились Парки. Даже кое-какие побрякушки нацепил бы на меня перед строем похожий на Гвоздарева комполка. Но не это важно.
Важно то, как мы рванулись тогда у Никольского, двадцать седьмого, когда уже все было понятно, когда, казалось, сама земля нас бросает вперед, потому что это - последний рывок, на прорыв, мы победили уже давно, еще в сорок первом, теперь надо только доделать... И как вдруг оказались перед нашими же: все! прорвали!
И тут вдруг обнаруживаешь, что, скажем, Димки или Тохи рядом нет. Снесло шальной пулей по дороге. И это на всю жизнь. Твою.
И все, что потом...
В Блокаду - если бы не эвакуировали, что вполне возможно - я не пошел бы добровольцем. При трех детях - добровольцем я бы не пошел. Впрочем, меня все равно призвали бы, брони мне бы не полагалось, или она бы кончилась далеко надо мной.
Я воевал бы где-нибудь на южных подступах, на бесприютных, задавленных свинцовым небом, вымороженных и изрытых воронками сирых полях под Пулковскими высотами. Где-нибудь под Рыбацким, под Славянкой... Все время думая, как там мои дома, где-нибудь на Лесной, отрываясь при каждой возможности домой, привозя все съестное, что только можно вырубить; беспокоясь бомбежек... В конце концов их успешно вывезли бы на Большую Землю, и я вздохнул бы с некоторым облегчением - теперь можно спокойно повоевать.
Воевал бы я не ахти как, конечно, без сумасшедшего геройства - просто делал все, что можно, и еще чуть-чуть, для выполнения поставленной командованием задачи. Убивал, чтобы не убивали нас. За моей спиной - мой город, я у него один, и он у меня один.
Меня не убили бы - так карта легла, так распорядились Парки. Даже кое-какие побрякушки нацепил бы на меня перед строем похожий на Гвоздарева комполка. Но не это важно.
Важно то, как мы рванулись тогда у Никольского, двадцать седьмого, когда уже все было понятно, когда, казалось, сама земля нас бросает вперед, потому что это - последний рывок, на прорыв, мы победили уже давно, еще в сорок первом, теперь надо только доделать... И как вдруг оказались перед нашими же: все! прорвали!
И тут вдруг обнаруживаешь, что, скажем, Димки или Тохи рядом нет. Снесло шальной пулей по дороге. И это на всю жизнь. Твою.
И все, что потом...
no subject
Славянка
В том числе и за Славянку. Ту самую, которая за Рыбацким.
Когда прадед моего отца приехал туда, там было поле, изрытое воронками. И три уцелевших дома.
Ладили, строили не дачу - настоящий дом для большой семьи. Одна воронка от снаряда превратилась в пруд, на месте другой, засыпанной, растут сливы.
В шестидесятые приходили люди, которые до войны жили в тех местах. Сказали, что где-то на месте участка зарыли сундук с имуществом. Походили, побродили... и махнули рукой: то ли тут, то ли не тут, и где копать? Если что-то уже построено сверху?..
Сосед по даче Николай Васильевич Злобин в Славянке родился, ушел из нее на войну, остановился на Тихом Океане в сорок пятом. Вернулся. Прожил в поселке всю жизнь и тихо умер в прошлом году на восемьдесят втором году жизни.
Когда отец привозил на дачу гостя-корейца, дядя Коля сиял радушием: "Ирочка, ты переведи, что я их, японцев, бил в сорок пятом..." В пояснения насчет корейца он, выпивший, не очень верил. Но с гостем они очень подружились, пели песни, и языковой барьер им не мешал - абсолютно!