![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
(no subject)
Мысль другая: о том, что отношение к музыке у человека, ее играющего, должно быть в основании своем нравственным. Религиозным, возможно, даже; во всяком случае, одухотворенным. Нельзя играть музыку иначе, чем в целях нравственных, благородных, религиозных, возможно, даже. Нельзя играть музыку не ради музыки самой, не ради высшего. Кто этого не делает, тому в конечном счете музыка мстит жестоко. Хоть он того, возможно, и не замечает. Но кому-нибудь это всегда может оказаться заметно.
Мне вот один зритель написал, что после концерта жизнь показалась не такой омерзительной (ну, или какой-то другой там был эпитет, похожий). Боже, какое счастье. Как редко за всю пятнадцатилетнюю практику доводилось такое слышать или читать.
Притом, что, кажется, на самого-то меня это дело оказывает порою именно такое воздействие. (А порою (впрочем, давно уже не было) -- обратное.) Но я, естественно, это делаю не затем, чтобы полегчало. Хотя бы уже потому, что легчает не всегда и не обязательно потому, что сделал это дело. Опять, как с сексом: когда им занимаешься, становится хорошо, но кайф физиологический далеко, далеко не так велик и важен, как более глубокие и долговременные процессы, этим делом вызываемые. Также и тут: я испытываю удовлетворение от сейшена, но в гораздо меньшей степени от того, что я такой замечательный так замечательно его отбабахал; гораздо более важны более глубокие и долговременные, почти не вербализуемые процессы в этой, как ее, психике.
Да, это для меня, конечно, служение, worship, в моррисоновской трактовке. Одновременно музыке как таковой (Remember me, I used to live for music), отвлеченной, богине или скорее (со временем я сильно склонился к монотеизму, к пантеизму даже (кажется, так это называется)) аспекту, плану Божества... и обществу слушателей, ассоциирующему себя с “мы” в моих текстах; чтобы жизнь ему казалась не такой омерзительной, и чтобы на этой волне они бы сделали что-нибудь хорошее, нужное, полезное и правильное. Напрямую меня (особенно в моем нынешнем состоянии и положении (ария индийского гостя “Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных” и т.п.; перефразируя “Несчастный случай”: “Спел и уехал”)) не затрагивающее и моей кармы не надстраивающее.
Шурик много говорил об обмене энергией между певцом и залом. Кинчев в свое время -- от него я это впервые узнал, еще года за два до первого своего выхода на сцену. Ни разу ничего такого не ощущал... впрочем, нет, вру, должно быть, раза три что-то похожее было, во всяких “Белых Кроликах”; но не получение энергии от зала меня всегда волновало и интересовало, а соучастие зала в происходящем. В Питере с этим раньше было особенно тяжело. Один раз мы так зажигали, зажигали на сцене, пока из зала, из-за светового барьера, нам не сказали, что, вы знаете, в зале остался один сторож, и он хочет домой (день Города на Красной улице, 1991). Под конец групповой карьеры положение начало значительно улучшаться. Мне же всегда хотелось сделать концерт не концертом, а всеобщим действом, объединяющим группу и зал. Чего только не пробовали. На отвальном концерте посадили музыкантов в зал, а зрителей (частично) на сцену. Всякие вставочки, хоровые распевки, танцы... страстно хотелось подключить зрителя в процесс. Чего-то и добивались, кажется.
А энергия... что касается энергии, то самое занимательное ее проявление в моей трактовке рок-н-ролл-жизни -- это деньги. Вот загадка из загадок: откуда берутся, куда деваются, и чо с ними делать? (“Я примерно знаю, откуда берутся дети...”; “Я забыл, что такое деньги...”) Прочее энергуйство интересует в основном в плане покрасоваться перед коллеками.
Мне вот один зритель написал, что после концерта жизнь показалась не такой омерзительной (ну, или какой-то другой там был эпитет, похожий). Боже, какое счастье. Как редко за всю пятнадцатилетнюю практику доводилось такое слышать или читать.
Притом, что, кажется, на самого-то меня это дело оказывает порою именно такое воздействие. (А порою (впрочем, давно уже не было) -- обратное.) Но я, естественно, это делаю не затем, чтобы полегчало. Хотя бы уже потому, что легчает не всегда и не обязательно потому, что сделал это дело. Опять, как с сексом: когда им занимаешься, становится хорошо, но кайф физиологический далеко, далеко не так велик и важен, как более глубокие и долговременные процессы, этим делом вызываемые. Также и тут: я испытываю удовлетворение от сейшена, но в гораздо меньшей степени от того, что я такой замечательный так замечательно его отбабахал; гораздо более важны более глубокие и долговременные, почти не вербализуемые процессы в этой, как ее, психике.
Да, это для меня, конечно, служение, worship, в моррисоновской трактовке. Одновременно музыке как таковой (Remember me, I used to live for music), отвлеченной, богине или скорее (со временем я сильно склонился к монотеизму, к пантеизму даже (кажется, так это называется)) аспекту, плану Божества... и обществу слушателей, ассоциирующему себя с “мы” в моих текстах; чтобы жизнь ему казалась не такой омерзительной, и чтобы на этой волне они бы сделали что-нибудь хорошее, нужное, полезное и правильное. Напрямую меня (особенно в моем нынешнем состоянии и положении (ария индийского гостя “Не счесть алмазов пламенных в лабазах каменных” и т.п.; перефразируя “Несчастный случай”: “Спел и уехал”)) не затрагивающее и моей кармы не надстраивающее.
Шурик много говорил об обмене энергией между певцом и залом. Кинчев в свое время -- от него я это впервые узнал, еще года за два до первого своего выхода на сцену. Ни разу ничего такого не ощущал... впрочем, нет, вру, должно быть, раза три что-то похожее было, во всяких “Белых Кроликах”; но не получение энергии от зала меня всегда волновало и интересовало, а соучастие зала в происходящем. В Питере с этим раньше было особенно тяжело. Один раз мы так зажигали, зажигали на сцене, пока из зала, из-за светового барьера, нам не сказали, что, вы знаете, в зале остался один сторож, и он хочет домой (день Города на Красной улице, 1991). Под конец групповой карьеры положение начало значительно улучшаться. Мне же всегда хотелось сделать концерт не концертом, а всеобщим действом, объединяющим группу и зал. Чего только не пробовали. На отвальном концерте посадили музыкантов в зал, а зрителей (частично) на сцену. Всякие вставочки, хоровые распевки, танцы... страстно хотелось подключить зрителя в процесс. Чего-то и добивались, кажется.
А энергия... что касается энергии, то самое занимательное ее проявление в моей трактовке рок-н-ролл-жизни -- это деньги. Вот загадка из загадок: откуда берутся, куда деваются, и чо с ними делать? (“Я примерно знаю, откуда берутся дети...”; “Я забыл, что такое деньги...”) Прочее энергуйство интересует в основном в плане покрасоваться перед коллеками.