pechkin | (no subject)

Как трудно отвыкнуть от мысли видеть в каждом себя; а в ком не видишь - искать, а в ком не находится - выделывать, вылепливать, возводить, отсекая и приляпывая и не слыша никаких возражений и пресекая всякое сопротивление этого самого каждого, другого.

Говорю о сыне "хороший мальчик" - и что-то внутри автоматически договаривает "и глубоко несчастный". Вслух прорывается только "нелегко ему живется", но все равно - что за чушь? что за автоматика? зачем она туда засажена?

Интересно, что если сказать "славный мальчишка" - никакая автоматика не срабатывает. Может, это просто к словам прицеплены такие рифмы? Если конь, то богатырский, если девица - то красная, если стрела, то каленая, а если хороший мальчик - то несчастный?

Flat | Top-Level Comments Only

во-во, я Ворона убить готова, когда он про Сашку подобные телеги гонит. мол, и нервный-то он, и бедный, и несчастный - проекции сраные, мать их!

ой не говори старый... у нас такая же ерунда, и главное ,что я сама же это все проецирую 8////

Никогда у меня о твоём хорошем мальчике не возникает - несчастный. У нас с Таней он - непростой!
Когда ты был маленький, всё было ещё яснее - все были неправильные, и только ты - такой, какими и должны быть дети! По крайней мере - наши дети. В каждом себя - эт и посейчас...если удаётся хоть какое-то время.Но уже выворачиваются и убегают.Зато если кто останется!..

Странно, потому что у меня как раз всегда на губах стояло "вы все нормальные, а я нет" - всегда, сколько себя помню. Все были нормальные, правильные, не болели, ели кашу, пели песни, могли постараться и выучить стихотворение, умели рисовать, подтягиваться и пилить лобзиком, им были доступны и простые радости и, позже, непростые, коренные, а мне оставалось только уйти в себя или в безлюдье, где мою ненормальность будет не с кем сравнивать, и ждать прострелов ослепительной тоски по ослепительному счастью, которые можно выписать в стихи и положить на музыку. Я чувствовал себя чудесно только в одиночестве. Хотя не то, чтобы я в одиночестве всегда чувствовал себя чудесно; совсем нет. Но одиночество через какое-то время меня вылечивало. Иногда на это уходила неделя-другая, но, при прочих равных, из одиночества я всегда возвращался светлым, веселым и энергичным. А на людях я никогда не был свободен от соревнования, сравнивания; даже с воображаемыми людьми я все время соревновался, и музыку до самого последнего времени слушал не иначе, как с мыслями "я так могу" / "я так не могу", причем интонировались они как "э, так и я могу" / "у, зараза, я так не могу" - совершенно непозитивные и неконструктивные интонации, не помогающие ни жить, ни строить.

Когда в 16 лет я обнаружил, что есть другие такие же ненормальные, тоже читавшие эти книги, знающие эти вещи, даже видевшие те же сны (Стас Несси, Вовка Белов и Кэти Тренд тоже видели во сне маленькое метро с крутящимся эскалатором), жизнь моя изменилась. Детство и подрочество (подростковое отрочество) кончились, началась молодость.

Сейчас же я стал взрослым. Сейчас я чувствую себя и мир так, что я нормальный, как все. Во мне нет пороков и изъянов, нет никакой особой, отсутствующей у других, отметины. Есть то, что дано от Бога, есть то, что передали родители, есть опыт сорока лет жизни, уникальной, как и у всех. Ничего ненормального нет. Я человек, сын Божий и работник Божий. Как все. (В "Житии Браина", помнишь, гениальный момент, как все гениальное, не выпячивающийся, а притаившийся в искрах и бликах прочего остроумия: "Вы люди! Вы все разные!" - "ДА! МЫ ВСЕ РАЗНЫЕ!" и голос из толпы: "А я - нет!")

Очень интересно понять, почему же у тебя картина такая, а у меня совсем наоборотная; не две ли это стороны одной медали.

Я подумаю и попишу.

Я слушал песню Элайзы Карти - "я слепой скрипач, далеко родной мой дом" - , народная, должно быть; и слезы навернулись на глаза; и это вот то самое чувство, когда жалеешь не себя, не свое родное, а всех-всех вместе: все люди, все почти слепые, все далеко от родного дома, и многие - скрипачи. Все родились в муках телесных, росли в страданиях душевных, всем предстоит потерять самых близких и умереть потом; и всех жалеешь. И уж точно, никто не страдает как-то по-особенному, и ты не страдаешь как-то по-особенному. Можно уже из этого придти к общности своей со всеми людьми на свете.

А всего занятнее, должно быть, то, как это выглядело, когда я был на сцене. Это еще нужно разбирать в подробностях, до понимания этого я еще не дорос, но наверняка этот элемент - кумир, ощущающий себя ущербным по сравнению со своими восторженными поклонниками - он популярен в жизни.