![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
(no subject)
Утро. мы выезжаем гулять. На стоянке между машинами аппетитно трахаются серый кот и черная кошка. Девочка лет пяти в розовом дождевике наблюдает за ними, ковыряя в носу. Солнце, мокрый асфальт, низкие тучи, голые ветки, некоторые с листьями, некоторые без.
Поехали на ферму возле Оры. Ферма занюханная весьма и весьма. Мальчик с длинным носом, нездоровым лицом, в резиновых сапогах моет щеткой нижнюю челюсть лошади. Хозяин наблюдает. В темной клетке -- козочки, козлики и куры с петухами. При внимательном рассмотрении на насесте обнаруживается павлин. Задумавшись о его мироощущении1, я отошел. В углу стоит карета, настоящая, тех времен. Неоднократно чиненная, залатанная свежими досками; видимо, на ходу. В другом углу -- псарня. Видимо, собаки на передержке. На веревке -- точный родственник Михолая, только похудее, хуже шерсть, и ростом поменьше. Наш-то -- блестящий, холеный, мордатый. Но явно родственник. Голос похож даже, и манера прикусывать щеки при лае. И щенок карликового пинчера стоит на крыше конуры и боится спрыгнуть. Наверно, такого мухи могут серьезно обидеть. Есть еще сарайчик, в котором на сене су-ютятся кролики, морские свинки и два птенца перепелки. Их можно гладить, хотя и не очень хочется. Только одного очень мрачного рыжего крола, сидевшего под стулом, мы погладили да. И еще по двору ходили два мощных сенбернара. Один потерся об Эрика, предлагая себя погладить, и Эрик чуть не упал. Я погладил сенбернара, от греха подальше.
Эрик прокатился на лошади. Видно было, что ему очень там не по себе, чтоб не сказать, страшно. Но он старался, держась за луку седла изо всех сил и даже пару раз попытался повернуть голову и посмотреть на нас. Потом мы пересадили его на пони, и вот там ему действительно стало хорошо, и он улыбался даже. Пони был очень старый, вся морда седая.
Дядька, который водил под уздцы лошадь и пони -- усатый, в шляпе австралийской (почему у всех эти шляпы держат форму, а у меня -- как шляпка бледной поганки, неровная и мятая, Вовка, молчи, убью) -- красивый довольно дядька, спросил, как звать и сколько лет (Эрик сумел сказать ему "тода", и вообще с этим все лучше у него). Это, говорит, имя викинга? А меня назвали Серж. У нас во Франции были в большой моде русские имена, там, где мы жили. Брат мой -- Сирил, а я Серж. И с тяжелым французским акцентом, фактически одинаково произнося хет и рейш, начал рассказывать, что вот с этого возраста он помнит себя, верхом на лошади своего отца, сельского врача, в дачном поселке на берегу Атлантики; а соседнюю с ними виллу снимала семья Багратионов, и вообще поселок этот был весьма посещаем знатью; вот, скажем, однажды встретил он двух дам, одна была ему смутно знакома, как вот голливудская актриса, которую вдруг видишь не в фильме и без грима, а другая, крупная такая, энергичная... и он спросил у соседа, кто бы это мог быть, а тот говорит -- да королева английская, ты что, не знаком до сих пор? и телохранительница ее.
Потом он стал рассказывать, как в своем этом аристократическом поселке познакомился с Оболенским -- не очень понятно, с каким -- тот работал где-то в разведке, занимался переводом русских газет, и Серж попросил перевести ему русские песни с пластинки, а Оболенский сказал -- он был большой сноб -- что этого языка он не понимает. Встречался он тогда же и с Пуришкевичем. Тот работал в НАТО аналитиком по Советскому Союзу, и умер в возрасте 90 лет. Году в 1963-1964-ом.
Потом он рассказывал, как ездил в ГДР на какую-то книжную ярмарку, продавать энциклопедию "Ларусс", и там у него был флирт с немкой-библиотекаршей и большие неприятности со Штази. Выручил его только значок этой ярмарки -- на значке был Ленин, и он выдал себя за французского коммуниста, и так сумел добраться до посольства, где ему сразу дали билет на Страсбург.
Рассказа про какую-то румынку, у которой тоже были неприятности с Сигуранцей из-за связей с Чаушеску и тремя сыновьями - офицерами в еще царской армии, и Сержа отправили в Рим, где та сидела с 60-ю долларами, чтобы переправить ее во Францию, я уже почти не понял, потому что тут Эрик запросился домой.
Похоже, на всех конюшнях вокруг Иерусалима работают исключительно незаурядные личности. Просто езжай на первую приглянувшуюся, не прогадаешь.
Потом, вечером, сидим на диване, играем в лото с буквами. Я говорю: сдавай всем по две карточки. Эрик раздает, но в конце раздачи у него оказывается три карточки. Мама спрашивает: а у тебя три почему? "А я просто люблю три," -- отвечает мой честный ребенок. Надо взять на вооружение.
Много пел, почти целиком спел песенку Леопольда из мультика. "Я иду и пою обо всем хорошем." Только вместо "мы переживем" он поет "мы теперь живем". Почти дошел уже до чтения, немного осталось.
"Во Вселенной, подумал он, должен быть кто-то, еще более несчастный, жалкий и презренный. Зафод решил немедленно отправиться и найти его.
На полпути к рубке Зафод вдруг подумал, что это может оказаться Марвин, и вернулся в постель."
Поехали на ферму возле Оры. Ферма занюханная весьма и весьма. Мальчик с длинным носом, нездоровым лицом, в резиновых сапогах моет щеткой нижнюю челюсть лошади. Хозяин наблюдает. В темной клетке -- козочки, козлики и куры с петухами. При внимательном рассмотрении на насесте обнаруживается павлин. Задумавшись о его мироощущении1, я отошел. В углу стоит карета, настоящая, тех времен. Неоднократно чиненная, залатанная свежими досками; видимо, на ходу. В другом углу -- псарня. Видимо, собаки на передержке. На веревке -- точный родственник Михолая, только похудее, хуже шерсть, и ростом поменьше. Наш-то -- блестящий, холеный, мордатый. Но явно родственник. Голос похож даже, и манера прикусывать щеки при лае. И щенок карликового пинчера стоит на крыше конуры и боится спрыгнуть. Наверно, такого мухи могут серьезно обидеть. Есть еще сарайчик, в котором на сене су-ютятся кролики, морские свинки и два птенца перепелки. Их можно гладить, хотя и не очень хочется. Только одного очень мрачного рыжего крола, сидевшего под стулом, мы погладили да. И еще по двору ходили два мощных сенбернара. Один потерся об Эрика, предлагая себя погладить, и Эрик чуть не упал. Я погладил сенбернара, от греха подальше.
Эрик прокатился на лошади. Видно было, что ему очень там не по себе, чтоб не сказать, страшно. Но он старался, держась за луку седла изо всех сил и даже пару раз попытался повернуть голову и посмотреть на нас. Потом мы пересадили его на пони, и вот там ему действительно стало хорошо, и он улыбался даже. Пони был очень старый, вся морда седая.
Дядька, который водил под уздцы лошадь и пони -- усатый, в шляпе австралийской (почему у всех эти шляпы держат форму, а у меня -- как шляпка бледной поганки, неровная и мятая, Вовка, молчи, убью) -- красивый довольно дядька, спросил, как звать и сколько лет (Эрик сумел сказать ему "тода", и вообще с этим все лучше у него). Это, говорит, имя викинга? А меня назвали Серж. У нас во Франции были в большой моде русские имена, там, где мы жили. Брат мой -- Сирил, а я Серж. И с тяжелым французским акцентом, фактически одинаково произнося хет и рейш, начал рассказывать, что вот с этого возраста он помнит себя, верхом на лошади своего отца, сельского врача, в дачном поселке на берегу Атлантики; а соседнюю с ними виллу снимала семья Багратионов, и вообще поселок этот был весьма посещаем знатью; вот, скажем, однажды встретил он двух дам, одна была ему смутно знакома, как вот голливудская актриса, которую вдруг видишь не в фильме и без грима, а другая, крупная такая, энергичная... и он спросил у соседа, кто бы это мог быть, а тот говорит -- да королева английская, ты что, не знаком до сих пор? и телохранительница ее.
Потом он стал рассказывать, как в своем этом аристократическом поселке познакомился с Оболенским -- не очень понятно, с каким -- тот работал где-то в разведке, занимался переводом русских газет, и Серж попросил перевести ему русские песни с пластинки, а Оболенский сказал -- он был большой сноб -- что этого языка он не понимает. Встречался он тогда же и с Пуришкевичем. Тот работал в НАТО аналитиком по Советскому Союзу, и умер в возрасте 90 лет. Году в 1963-1964-ом.
Потом он рассказывал, как ездил в ГДР на какую-то книжную ярмарку, продавать энциклопедию "Ларусс", и там у него был флирт с немкой-библиотекаршей и большие неприятности со Штази. Выручил его только значок этой ярмарки -- на значке был Ленин, и он выдал себя за французского коммуниста, и так сумел добраться до посольства, где ему сразу дали билет на Страсбург.
Рассказа про какую-то румынку, у которой тоже были неприятности с Сигуранцей из-за связей с Чаушеску и тремя сыновьями - офицерами в еще царской армии, и Сержа отправили в Рим, где та сидела с 60-ю долларами, чтобы переправить ее во Францию, я уже почти не понял, потому что тут Эрик запросился домой.
Похоже, на всех конюшнях вокруг Иерусалима работают исключительно незаурядные личности. Просто езжай на первую приглянувшуюся, не прогадаешь.
Потом, вечером, сидим на диване, играем в лото с буквами. Я говорю: сдавай всем по две карточки. Эрик раздает, но в конце раздачи у него оказывается три карточки. Мама спрашивает: а у тебя три почему? "А я просто люблю три," -- отвечает мой честный ребенок. Надо взять на вооружение.
Много пел, почти целиком спел песенку Леопольда из мультика. "Я иду и пою обо всем хорошем." Только вместо "мы переживем" он поет "мы теперь живем". Почти дошел уже до чтения, немного осталось.
"Во Вселенной, подумал он, должен быть кто-то, еще более несчастный, жалкий и презренный. Зафод решил немедленно отправиться и найти его.
На полпути к рубке Зафод вдруг подумал, что это может оказаться Марвин, и вернулся в постель."
no subject