![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
(no subject)
О классике, которую я типа слушаю и понимаю.
Я стал слушать классику по трем причинам:
во-первых, внезапное коротковолновое радио. В машине, чтобы не утрачивать концентрацию, нужно слушать что-нибудь оригинальное, незнакомое, странное. Под Кримсон или Хеднингарну далеко не уедешь. Точнее, уедешь, но вряд ли вернешься. Берется радио, переключается на FM и ловится хоть что-нибудь приличного качества сигнала. В Городе это чаще всего оказываются пиратские религиозные станции, которые несут обычно такое, что не расслабишься. За городом же приходится либо слушать мусульманские религиозные программы (которые уж совсем не похожи ни на что вообще вообразимое доселе), либо арабскую музыку, если вдруг хорошая – Файруз или Умм-Культум, или просто шибко весело наяривают про свои айюни. Или есть несколько станций, которые более-менее ловятся по всей стране, и устойчивее всех из них – «Коль hаМузика», гоняющая классику почти круглые сутки. Подбор у них очень широкий, от Телемана до Мессиана, и от Шнитке до Букстехуде. Пожалуй, только одного Вагнера-то и нет. Реклама там отсутствует практически полностью, дикторского текста минимум и мизер. Вот и слушаешь, на скорости 100 кама"ш. И поневоле вникаешь.
во-вторых, Муравей лучше всего утихомиривается – и вообще очень любит – детские диски с классикой. Моцарт-шмоцарт, всякие мелодийки под глокеншпиль, скрипочку, гармошечку. Муравей любит это дело очень, улыбается, хлопает в ладошки, пританцовывает, потом, если музычка успокоительного типа, залезает на диванчик и способен сам, без присмотра и контроля, листать книжечки, рассматривать картинки или просто мечтательно валяться, задрав тормашки. Перед сном, если день был пасмурный и выгуляться на улице не получилось, ему это просто нужно.
Ну, и в-третьих, не перед кем снобировать своей необразованностью. Она теперь никаких очков ни в чьих глазах не прибавляет, а неприятное чувство навроде того, как вот читаешь книжку, умную, интересную, вроде про понятное, даже про важное чем-то как-то… каким-то боком… там, Леви-Строса какого-нибудь или Видаля-Наке, и вдруг натыкается глаз на какое-нибудь θηλυς ά̀ρσενος φονεύς, лезешь по привычке вниз за сноской – ан, нет ее: автор-то считает, что для его собеседника понимание этого всего – дело само собой разумеющееся, а ты типа прешься с забыл, каким рылом в калашный ряд, красный интеллигент, нахрапом все пытаешься взять, на кривой козе объехать, а нету, нету его, образования, необходимого для вращения в этих сферах – так это чувство остается. И с таким вот чувством читаешь своего Гессе, своего Манна, своего Кортасара – везде, где они про музыку пишут, все лезешь по привычке вниз за сноской, может, заботливый переводчик ее там тебе оставил или редактор, эти-то должны были примерно себе представлять, кто читать будет, типа, откуда им, простым советским хипям, знать, какие там именно два божественных такта в конце какого-то там дуэта не то Глюка, не то Баха, поди еще знай, какого именно. А вот – нету. Все как-то предполагали, что ты с этой музыкой знаком. Может, даже сам переводчик все это слушал, и еще до того, как взялся именно это переводить (были когда-то такие образованные переводчики. Потом остались только кое-где еще добросовестные, которые прослушали специально, когда переводили, чтобы знать, о чем.) А у редакторов нет никаких забот, их и вовсе ничо не волнует. Их и в бок не кусает, и в спину не дует, не служба у них, а мечта. Вот это вот надоело, и начал слушать классику.
ну, и в-четвертых, ГЭБ. Несмотря на все плевательство от него, все же раздобыл два диска Баха и твердо задался целью их внимательно прослушать. Может быть, даже под травой. На заводе с этим очень хорошо, там отвлекаться почти не на что: сиди и слушай, только не засыпай. Правда, длинные вещи там не дослушать до конца, паузы между подходами конвейера короче. Но я уже успел врубиться, что это очень глубоко, очень математично (в смысле, строго и надежно), и местами красиво. А местами даже можно напевать. Оставляет ли это после прослушивания в музыкосочинятельном органе музыкальный субстрат характерный – не знаю, посмотрим. Наверно, вряд ли. Где-то должна быть граница стилизациям: под Ти-рекс рифы сочинять можно, под Манзарека импровизировать можно, но под Баха наворачивать – вряд ли. Надо было раньше начинать; в возрасте лет пяти, наверно. И всю жизнь отдать под это.
В общем, Шопена, Шумана и Шуберта еще не различаю. Но что-то свое где-то там нахожу. Пока что – в самых общих и банальных местах: Вивальди, Григ – потому что романтичны по-нашенски; Сибелиус и Барток – потому что финн инегр венгр; Бах – потому что колосс и слушается, как поздний кримсон, только без барабанов, а впрочем, это не всегда замечаешь. Чайковский, потому что хорош, черт, и со школы помнится. Кармина Бурана – потому что актуальные тексты и музыка неожиданно простая и цепляющая. И потому что балет перед глазами стоит, виденный пару раз по израильскому телевидению, очень сильный, ничего про него не знаю. Там такие пятнистые по сцене в темноте под барабаны африканские скакали и извивались, а потом было действо о hусе. Короче, мизер, мизер, модо нигер эт устус форцитер.
Я стал слушать классику по трем причинам:
во-первых, внезапное коротковолновое радио. В машине, чтобы не утрачивать концентрацию, нужно слушать что-нибудь оригинальное, незнакомое, странное. Под Кримсон или Хеднингарну далеко не уедешь. Точнее, уедешь, но вряд ли вернешься. Берется радио, переключается на FM и ловится хоть что-нибудь приличного качества сигнала. В Городе это чаще всего оказываются пиратские религиозные станции, которые несут обычно такое, что не расслабишься. За городом же приходится либо слушать мусульманские религиозные программы (которые уж совсем не похожи ни на что вообще вообразимое доселе), либо арабскую музыку, если вдруг хорошая – Файруз или Умм-Культум, или просто шибко весело наяривают про свои айюни. Или есть несколько станций, которые более-менее ловятся по всей стране, и устойчивее всех из них – «Коль hаМузика», гоняющая классику почти круглые сутки. Подбор у них очень широкий, от Телемана до Мессиана, и от Шнитке до Букстехуде. Пожалуй, только одного Вагнера-то и нет. Реклама там отсутствует практически полностью, дикторского текста минимум и мизер. Вот и слушаешь, на скорости 100 кама"ш. И поневоле вникаешь.
во-вторых, Муравей лучше всего утихомиривается – и вообще очень любит – детские диски с классикой. Моцарт-шмоцарт, всякие мелодийки под глокеншпиль, скрипочку, гармошечку. Муравей любит это дело очень, улыбается, хлопает в ладошки, пританцовывает, потом, если музычка успокоительного типа, залезает на диванчик и способен сам, без присмотра и контроля, листать книжечки, рассматривать картинки или просто мечтательно валяться, задрав тормашки. Перед сном, если день был пасмурный и выгуляться на улице не получилось, ему это просто нужно.
Ну, и в-третьих, не перед кем снобировать своей необразованностью. Она теперь никаких очков ни в чьих глазах не прибавляет, а неприятное чувство навроде того, как вот читаешь книжку, умную, интересную, вроде про понятное, даже про важное чем-то как-то… каким-то боком… там, Леви-Строса какого-нибудь или Видаля-Наке, и вдруг натыкается глаз на какое-нибудь θηλυς ά̀ρσενος φονεύς, лезешь по привычке вниз за сноской – ан, нет ее: автор-то считает, что для его собеседника понимание этого всего – дело само собой разумеющееся, а ты типа прешься с забыл, каким рылом в калашный ряд, красный интеллигент, нахрапом все пытаешься взять, на кривой козе объехать, а нету, нету его, образования, необходимого для вращения в этих сферах – так это чувство остается. И с таким вот чувством читаешь своего Гессе, своего Манна, своего Кортасара – везде, где они про музыку пишут, все лезешь по привычке вниз за сноской, может, заботливый переводчик ее там тебе оставил или редактор, эти-то должны были примерно себе представлять, кто читать будет, типа, откуда им, простым советским хипям, знать, какие там именно два божественных такта в конце какого-то там дуэта не то Глюка, не то Баха, поди еще знай, какого именно. А вот – нету. Все как-то предполагали, что ты с этой музыкой знаком. Может, даже сам переводчик все это слушал, и еще до того, как взялся именно это переводить (были когда-то такие образованные переводчики. Потом остались только кое-где еще добросовестные, которые прослушали специально, когда переводили, чтобы знать, о чем.) А у редакторов нет никаких забот, их и вовсе ничо не волнует. Их и в бок не кусает, и в спину не дует, не служба у них, а мечта. Вот это вот надоело, и начал слушать классику.
ну, и в-четвертых, ГЭБ. Несмотря на все плевательство от него, все же раздобыл два диска Баха и твердо задался целью их внимательно прослушать. Может быть, даже под травой. На заводе с этим очень хорошо, там отвлекаться почти не на что: сиди и слушай, только не засыпай. Правда, длинные вещи там не дослушать до конца, паузы между подходами конвейера короче. Но я уже успел врубиться, что это очень глубоко, очень математично (в смысле, строго и надежно), и местами красиво. А местами даже можно напевать. Оставляет ли это после прослушивания в музыкосочинятельном органе музыкальный субстрат характерный – не знаю, посмотрим. Наверно, вряд ли. Где-то должна быть граница стилизациям: под Ти-рекс рифы сочинять можно, под Манзарека импровизировать можно, но под Баха наворачивать – вряд ли. Надо было раньше начинать; в возрасте лет пяти, наверно. И всю жизнь отдать под это.
В общем, Шопена, Шумана и Шуберта еще не различаю. Но что-то свое где-то там нахожу. Пока что – в самых общих и банальных местах: Вивальди, Григ – потому что романтичны по-нашенски; Сибелиус и Барток – потому что финн и
no subject
no subject
no subject