Groszki i róże

Сейчас уже публика не очень понимает, насколько Европа того времени была «правой» в политическом смысле. Разумеется, речь идёт не о современных правых — тогдашнее деление вообще плохо ложится на нынешнюю шкалу. Но при этом тогдашние элиты реализовывали то, что сегодня без колебаний назвали бы правой повесткой: жёсткую иерархию, ограниченное политическое участие, культ порядка, нации или империи.

Избирательные цензы, ксенофобия самых разных форм и оттенков, мир, разделённый империями на зоны влияния. Основная масса европейских стран управлялась монархиями — формально конституционными, но по факту элитарными, с крайне узким кругом тех, кто действительно имел политический голос.

Но до начала  чудовищных военных гекатомб и массового крушения доверия к существующим институтам — левые с их идеями радикального переустройства мира оставались маргиналами. Они существовали, были заметны, но не воспринимались как реальная альтернатива порядку вещей.

А вот когда война заставила этот мир треснуть и начать разваливаться — левые нарративы стали куда привлекательнее. 

Про революцию 1917 года в Российской империи мы все знаем, но параллельно схожие процессы шли и в Германии, и в бывших имперских окраинах Центральной и Восточной Европы, и в целом по континенту — везде, где старая система внезапно обнаружила свою неспособность объяснить происходящее и удержать контроль.

В этом смысле тогдашние левые были не просто одной из политических сил — они выступали антитезой доминирующему тогда порядку, не-мейнстримным взглядом на общество и историю.

Мейнстрим исходил из «природных» иерархий — социальных слоев, наций, империй — левые же настаивали на их искусственности и исторической условности.

Там, где порядок представлялся чем-то данным раз и навсегда, они говорили о возможности и необходимости его переделки. В мире, где субъектом истории считались государства, династии и элиты, левые выдвигали на первый план массу — класс, народ, большинство.

До войны эта антитеза выглядела чрезмерной и даже наивной. Старый порядок, при всех его перекосах, работал: экономика росла, империи расширялись, институты были жизнеспособны. Левые идеи теплились где-то на периферии общественной мысли — это был интеллектуальный вызов, но не реальная альтернатива.

Первая мировая все это разрушила: иерархии, обещавшие порядок и безопасность, привели к массовой бойне. Элиты, претендовавшие на рациональность и ответственность, оказались источниками хаоса.

В этих условиях сама идея радикальной противоположности прежнему миру перестала казаться утопией и начала восприниматься как возможный  ответ.

Первая четверть XX века в результате стала временем, когда левые продемонстрировали что они могут быть не только маргинальными мечтателями (или бомбистами) и вечными критиками чужой власти.

Они сумели войти в большую политику, создать собственные режимы и стать на ключевые позиции там, где ещё совсем недавно власть казалась естественной и почти наследственной прерогативой правых элит.

Но оказавшись у власти, левые точно также показали, что они ради нее готовы на то же самое, за что они десятилетиями критиковали старый порядок.

Те же фарисейство и оппортунизм, концентрация власти, подавление оппонентов, тиранические практики — всё это оказалось не исключительно «правым» наследием, а общими рисками любой элиты, сумевшей получить рычаги управления обществом.

Продолжение следует...