Вот и зима

Итак, теперь я знаю, как происходит то метафизическое -- метафенологическое -- что мы в свое время назвали "Конец Ноября", здесь, в Дивногорске.

Примерно так: вчера еще было солнечно и даже жарковато, чуть ли не хамсинно, со скидкой на то, что хамсин в конце ноября - не то же, что хамсин в конце июля, чисто по количественным показателям. И вот сегодня с утра выходишь на собачью зашкольную площадку и наблюдаешь, что небо затягивается на глазах какой-то прозрачной, не очень заметной, но очень ощутимой дымкой влажности, что, хотя со стороны Бет-Лехема, с юга, еще вовсю светит и греет солнце, с северо-запада, с окружающих город гор, с востока, со стороны заслоненного недавно арабскими домами на гребне горы Мар-Элиаса и лежащего прямо за ним тысячеметрового спуска к Мертвому Морю, со стороны виднеющихся из-за него иногда по утрам сплошным сверкающим профилем гор Арама - ныне принадлежащих Иордании, да и с северо-востока, со стороны гор палестинских, лысых, враждебных лесистым горам израильским с другой стороны Города, натягивает, натягивает ветер облака, передним фронтом светлые, кучевые, а ближе к горизонту -- серые, сплошные, явственно полные благословенной влаги, готовые и согласные ее пролить над нашими иссохшимися пригорками, на их пожелтевшие жесткие газоны, жестяные листья платанов, пыльные сосновые иголки -- и всех их обитателей, включая молоденькую гадюку палестинскую Vipera palestinaensis, она же цефа эрец-исраэли), виденную мною вчера на Круглых Синагогах.

А в чем, собственно, "Конец Ноября"? - а в том ощущении своего рода благостной предсмертности в воздухе, едином для этого дня, в котором умирает зачахшее, уже неспособное даже поддерживать жару и духоту, засохшее желто-буро-оливковое лето, сменяясь сочной, зеленой прозрачной зимой, и для двух примерно десятков дней на другом конце авиамоста, в которые перезревшая, гниющая, дождливая, черная, слякотная осень сменялась чистой, белоснежной молодой зимой. Той благостной, умиротворяющей предсмертности, обещающей новую жизнь, жизнь вечную, прерывистую, но бесконечную.

В Питере в эти дни следовало собираться случайно у кого-нибудь на квартире, обнаруживать -- естественно, тоже случайно, насколько вообще в Питере бывает случайное -- между собой какой-нибудь сакральный напиток, выпивать его и тихонько сидеть, разговаривая о каких-нибудь важных вещах. Ночью должен был пойти снег, и никто должен был не заметить этого раньше, чем утро.

А что будем делать здесь, где нет среды, круга людей с общими интересами (чуть не написал "с общим интерфейсом"), с дефолтным взаимопониманием, этого самого пресловутого замкнутого круга себе подобных, определяющего так много; здесь, где ты предоставлен всегда самому себе и представляешь из себя перед лицом (харей) мира не более чем себя самого? Не знаю. Что-нибудь придумаем. Мы с женой и детьми большие выдумщики -- может быть, поневоле; может быть, по природе.

Скажем, возьму и пожарю картошки на сале. Много, вкусно, с луком жареным и с луком зеленым, и с укропчиком, и с грибочками маринованными польскими, и с огурчиками маринованными того же происхождения. Поставлю на стол рюмочки, бахнем по одной «Букета Молдавии». Тостик провозглашу за зиму и за дожди.

Я подумал еще, что разница между этой поездкой в Россию и предыдущими была в непрерывности моей внутренней жизни до поездки, во время поездки и после -- я все время был один и тот же, несмотря на перемещения и context switching.

Надо сказать, что так оно и вышло: сегодня начали топить, был град и сильнейший ливень вечером. Собака никак не унимался, и я устроил-таки ему прогулку под этим ливнем по самые помидоры. Чтоб знал. И он знал, и мы оба были счастливы. Потом он мокрый катался по полу и фыркал громогласно, а Муравей, уже укладываемый спать, изумленно глазел на него из спальни.

Если б не Муравей, пожалуй, сейчас сломался бы. Но с ним меня попускает. Особенно с ним на руках.

Напомни потом про змей рассказать...

Про змей

Странным образом змеи иногда вступаются за меня. В году 91-ом с меня, молоденького и, видимо, глупого, старый волосатый знакомый, обратившийся к дурному, снял на Казани отцовскую кожаную куртку. Выдав взамен сраную и драную куртку своей герлы и сказав, что он теперь не хиппи, а разбойник. Это был день Треугольника, и через несколько часов его уже искали (не помню, достаточно ли активно я сопротивлялся желавшим помочь); а через, кажется, месяца два нашли, и куртками мы опять обменялись, через добрых людей.

И в конце лета я узнаю, что эту герлу укусила под Лугой гадюка.

Теперь вот соседского амстаффа, разодравшего Миху на 800 шекелей швов (600 из которых удалось выдрать из хозяйки амстаффа, под затаенные аплодисменты всего двора), отдали какому-то соседскому знакомому на ферму, и там его укусила змея. В отличие от герлы, собаку спасти не удалось. В отличие, опять же, от герлы, собаку я не жалею (как и весь двор, собачники, кошатники и простые смертные) -- собака была конченая, с такими хозяевами ее рано или поздно пришлось бы пристрелить или зарезать (никогда не пробовал резать амстаффов, думаю, что это задача нетривиальная). Собака, конечно, не виновата, но это не повод давать ей себя или свою собаку убивать.

Вот, змеи. В пятницу видел на синагогах коричневую маленькую змейку, скорее всего, гадюку. Сказать детям, чтобы осторожнее там, и за собакой все время следить: если бы он ее увидел раньше меня -- было бы уже по самые помидоры проблем.