Текст из тетради

Либо это весомое и довольно грубое, хотя и незримое, свидетельство существования дырок, либо даже я и не знаю, как это понимать.

26-го апреля прибежал на платформу станции Тель-Авив-Центральная. Как обычно, на среднюю платформу. С правой стороны, с третьего пути, все, как всегда. Прикинул, что есть еще в запасе 10 минут, мог бы, наверно, успеть заскочить в какую-нибудь лавочку возле работы, купить, скажем, цветочков себе на день рожденья или, там, еще чего-нибудь, да, подумал, ладно уж, чего там, лучше постою просто, подумаю, газетку вот бесплатную, для хозяйственных надобностей иногда беру, почитаю. Стою, читаю. Чего-то поезда нет и нет. На табло какие-то посторонние поезда -- да вот они и подъезжают, большие, красные, двухэтажные, и уезжают во всякие свояси, в Аэропорт, на юг, в Беэр-Шеву, в Реховот, в Ашдод, в Ришон даже -- а моего маленького синенького, что идет в вечерние горы по полям просторным, все нет и нет. И уже, в общем, минут пятнадцать как его нет, и не объявляют ничего -- ну, мало ли, что-то случилось, задерживается поезд, мы бы поняли, но ничего не объявляют, и на табло ничего не пишут, ни по третьему пути, ни по четвертому. И газета какая-то гадостная, и читать ее на иврите ломает, и трубка горчит. И народ стоит тоже какой-то потерянный -- правда, не увидел я в нем своих привычных попутчиков, какой-то незнакомый в основном народ стоял. Но стоял и тоже ни фига не понимал.

В общем, в какой-то момент лопнуло мое терпение. Иду в справочное, чтобы билет отметить, как неиспользованный. Что, говорю, случилось там у вас с поездом на Иерусалим, 18:34 должен был отправиться? Дак что, говорят, ушел вовремя. Как вовремя? не было ж его! Да как же не было, когда был, отвечает мне девица из-за стекла и начинает рубашку свою белую расстегивать. А под ней у нее черная блузка с кружавчиками. Да как же был, когда не было! -- не сдаюсь я. Там на платформе с полсотни человек его до сих пор ждут. Ладно, я один, может быть, на работе перенапрягся, но все-то полсотни не могут же свихнуться разом! А вот так, говорит, ничего не знаю, поезд вовремя пришел и вовремя ушел, и вот товарищ на нем приехал -- а товарищ стоит в углу у нее там за стеклом, толстый такой, мордатый и ухмыляется нагло.

Тут тетка одна еще с платформы подошла. Я, говорит, с шести часов стою, каждый день езжу, что вы мне тут баки заколачиваете? Где поезд? Девица гнет свое: был поезд, вовремя пришел, вовремя ушел, не знаю, где вы там его ждали себе. А я стою у окошка и молча на нее смотрю. Ведь действительно, думаю, странно -- не объявляли ничего. Ну, ладно, думаю, отменили поезд разово, написали объявление, повесили его где-нибудь в подвале, в заколоченной камере хранения, в шкафу с табличкой "осторожно, леопард!" -- ну, так бы и сказали, мы ж свои, мы ж все поймем, но зачем же людей-то вот так с рассудку двигать?

В общем, билет я себе отметил как неиспользованный, без проблем, и пошел и сел на автобус. И вот теперь в нем еду. В окошко смотрю. Потому что если вперед смотреть, то там у водителя касса, и на ней зелеными буквами высвечено: תהליך לא אפשרי, "невозможный процесс". Или "процесс невозможен".

Вот тебе, думаю, и ёксель-моксель...

А потом еще и продолжение было. Приезжаю в город, звонит жена: "Мы тут тебя с Эриком ждем на вокзале, а ты где?" Я говорю, так и так, поезд пропал у меня. Никуда, говорит, он не пропал, вот он на станцию втягивается. Ну, ладно, говорит, сейчас подъедем за тобой на автовокзал...

Подъехали, забрали меня. Проезжаем мимо станции -- вроде народ какой-то стоит на моей тоскливой остановке. Но мало ли, чего он стоит, может, он пешком пришел. Поезда я не видел. Не видел я поезда.

Еще текст из тетради

В начале апреля я стал не только выходить с работы засветло, но и попадать домой почти засветло. И записал.

Прииерусалимский лес, при всей своей скудности до прозрачности, а порою и призрачности, все же лес настоящий. Он настоящий тем, что он самодостаточный. На закате он стоит беззвучно и недвижно, сам в себе, чуть журча ручьем Сорек, и дышит -- тонко-тонко, но тем самым, хорошо знакомым нам дремучим древним древесным покоем, тем же, что и наши леса. А если от дыхания наших лесов слетает с головы крепко привязанная к ней шапка-ушанка, а от этого дыхания не шелохнется в хамсинный вечер ни одна из новеньких седых волосин на моем проборе, то это разница несущественная. Так же он стоит и дышит -- ни для кого, ни даже для себя, а общаясь этим дыханием если и с кем, то только с Тем, Кто развеял над ним по небу перистые облака, словно росчерки кисти, выписавшей глубочайшую поэтическую истину иероглифами, понятными любому, и подсветившим их розовым и желтым, для красоты. Дышит и молчит этот лест так, как дышат и молчат настоящие леса в Карелии и в Алгонкине. И по этому признаку я причисляю его к ним.

И этим своим молчанием и неслышным, невидимым дыханием он делается гораздо более подлинным и исконным, чем железная дорога, которой я по нему неторопливо еду, и чем минареты, показывающиеся порою между горами, когда дорога уже близится к пункту назначения. Хотя, может быть, лес-то этот и моложе и той, и других.

(no subject)

На радио по дороге домой поймал на 88 FM альбом какой-то певицы на идиш. А может, это было 87,5. Или 88,2. Там спела она песню -- такой прелестный примитив-вариант "Эльфа-Мотострелка". Где бы теперь достать текст, да и ноты тоже -- забыл уже мелодию. Там, где герой превращается в рыбу и в птицу последовательно.

Вот эти евреи с их генетической способности вникать в происходящее помимо сознания или каким-нибудь хитрым способом вдоль его, но самого его то касаясь, то не касаясь, глубже, чем те, которые это происходящее, собственно, происходят.